Наставникъ

Глава 4

10 сентября 1810 года

Приемная. Тут люди не работают. Нет, я не намекаю на то, что тут работают нелюди. Я говорю о том, что складывается впечатление, что никто не работает.

Есть такие учреждения, куда приходишь, а там пахнет чесноком, кофе. Чеснок не потому, что вампиров боятся, или от посетителей защищаются устойчивым запахом, отгоняющих всех. Котлетки такие. Их много, ибо десять приемов пищи на рабочем месте нужно же что-то жевать. Скука же, когда не работаешь! И ходют тут всякие мешают не работать!

В приемной не было бумаг, чернильницы, каких-то папок с документами, печатей. Ни-че-го, что могло бы говорить о работе. Ну кроме одного персонажа.

Молодой, даже в сравнении со мной, а мне двадцать пять, вряд ли больше, хотя возраст, что странно, я свой и не вспомнил. Волосы у него тоже были зализаны чем-то вроде жира, но напополам, с пробором посередине головы.

— Non, je vous l'ai dit [фр. Нельзя, я уже сказал вам] — небрежно бросил прилизанный.

Сказал и даже головы не поднял.

Ну, хоть читает! А не наркоман какой. Впрочем, наверное, в этом времени чтение не следует принимать за исключительный показатель рвения к наукам. Телевизора нет, музыки нет, да и в литературе скудненько пока. Ну а за неимением других развлечений выбирают доступные.

— Да что же вы все на французском говорите? Русские же люди! А Наполеон уже собирает армию вторжения! — сказал я, на что секретарь, наконец, поднял взгляд и уставился на меня. — Меня директор ожидает!

— Нет, нельзя!

Но было уже поздно останавливать. Я вошёл в кабинет Никифора Покровского. Тут же захлопнул за собой дверь, чтобы прилизанная голова не пересекла порог.

Огляделся и понял две вещи: во-первых, они с братом очень похожи — это я про внешность. Во-вторых, они с братом абсолютно не похожи — это я про отношение к делу.

Вычислил, кто из братьев старший, а кто младший. Видел, какой хаос, беспорядок, был на столе у младшего из братьев. В то время, как у Герасима Покровского на столе был исключительный порядок. Ни пылинки, ни единой бумажки там не лежало не на своём месте.

А тут… Будто погром.

— Вам не звонили обо мне? — начал говорить я, не сразу осознал, что нахожусь совершенно в другом времени.

Какие звонки? Вот есть у нас некоторые привычки, которые просто так не выковыряешь.

— Слышал я, что вы вчера вновь в трактире и не только… А звонить о вас должны уже колокола. Ну что вы, господин Дьячков, стоите? Присаживайтесь, — сказал директор гимназии.

Был он растрепанный, хотя и в добротном костюме, с платком вместо галстука и с усталым видом. Пожалеть его? Нет. Да и начало разговора мне не понравилось. Однако чувствовалась какая-то червоточинка во всём этом: в усталом, но хитром взгляде, в пренебрежении к своему внешнему виду в моём же присутствии.

Я подошел к стулу, стоявшему рядом со столом директора. Мой любопытный взгляд скользнул по бумагам, что были разбросаны по столу. Директор же в эту секунду собирал писчие принадлежности и вытирал пятно чернил, кляксою расползшееся на краю стола.

«К вам едет ревизор,» — подумал я, каким-то чутьем вычленив весьма интересную бумагу.

«Милостивый государь, спешу вам сообщить, что в Ярославль направляется член Главного правления училищ и попечитель Павел Иванович Голенищев-Кутузов… а также исправить недочеты… обеспечить… способствовать…» — быстро, как только смог, читал я по диагонали.

Понятно было — сюда едут с проверкой. И сколько бы ни артачился этот директор, здесь, в отличие от его вотчины брата, Герасима Федоровича, был недокомплект преподавателей. Так что послушаю-ка я, как именно мне скажут «да».

— Я прибыл устраиваться к вам на работу, — сказал я, пока не обостряя разговор.

Ведь можно оказаться на улице, если еще и в гимназии не дадут место. А у меня в карманах не рубль серебряный не какие-то мелкие монеты. У меня ничего. Хорошо, что хоть не дырка, а то и ниток с иголкой нет, чтобы зашить. А я человек советский, я перемены не очень… Мне стабильность нужна. Мне, чтобы быть полезным стране… Вот что важно. Быть сытым, но и нужным.

— Знаю, знаю! Мой брат отказал вам в службе. И никто вам не поможет. Ради вас ссориться с Николаем Михайловичем Карамзиным не станут. А то, что вы поцеловали Екатерину Андреевну Карамзину… Да прилюдно… Да и что вытворяли тут, в Ярославле…

А вот тут искра пробежала в глазах директора. Э! Да он мне завидует! Но фасон держит.

— Никифор Фёдорович, но я пришёл не совсем для того, чтобы вы мне перемывали кости, — сказал я. — Вам нужны учителя, а мне же нужна работа. Слово могу дать, что выходок с хмельным не будет. Я более и пить буду умеренно.

— Перемывал кости… Что бы это ни значило, суть в том, что пришли вы сюда ради устройства на работу. Это да. Нужны ли мне учителя? Да. Но заявку я уже отправил, и сразу в Московский университет. Пришлют…

О Москве, конечно, он говорил голосом особым. С надеждой, что получится, ну и с тревогой одновременно. Не каждый выпускник отправиться в Ярославль в гимназию, тем более когда есть более прибыльные и престижные места. Вот, к примеру, Одесский лицей, вроде бы как в Харькове университет открывать собираются, или открыт.

— Когда-то будет? Но если в преддверии проверки вы не хотите принять учителя, который закрыл бы вам многие позиции… Воля ваша. Я не пропаду, будьте уверены, — я посмотрел прямо в глаза директора.

Видел я в его взгляде сомнения. И уже стал уходить, но нарочно делал это медленно, предоставляя возможность Покровскому передумать.

— Да не торопитесь! Я вам дам работу, — выкрикнул Никифор Федорович. — Младший учитель вполне подойдёт. Оклад — тридцать рублей.

Директор гимназии говорил весело и задорно, так, словно только что меня буквально осчастливил. Но это можно было бы счесть и за оскорбление. Младший учитель? Да им мог стать даже тот, кто хоть немного знает иностранный, прежде всего, французский, язык.

Но… если льва выпустить на волю, считая, что он безопасный, когда ему спилили когти и сточили зубы… И когти и зубы отрастут со временем. А вот лев уже вряд ли будет столь беспечным, чтобы позволить вновь загнать себя в клетку.

— Недостаточно. Но я всё же помогу вам закрыть позиции перед приездом господина Голенищева-Кутузова, — сказал я, как будто снизошел, выручил директора.

Но тридцать рублей! Мало, крайне мало. Поработаю, чтобы освоиться во времени и социализироваться. А после, и уже скоро, нужно иное место искать. Думать о смене рода деятельности крайне сложно. Почти всю жизнь я — педагог и мало представляю себя в ином ремесле. Ну или тут осваиваться так, чтобы все у меня было хорошо.

— У меня сложилось мнение, что вы не слишком теперь довольны, — проявил догадливость Покровский-младший.

— Отчего же? Бодр и весел. Полон сил, готов приступить к обязанностям, — отшутился я.

Тут же посмотрел прямо в глаза Никифору Фёдоровичу и решил расставить все точки над «i».

— Вы прекрасно знаете, что я могу занимать куда как лучшее положение. Но это всё ваши и вашего брата страхи… — сказал я.

Покровский встал, прошёлся взглядом по своему столу и с удовлетворением кивнул. Словно бы сущий хаос, творящийся на его рабочем месте — есть безупречная система, где ничего не валяется, а исключительно на своих местах. Поднял глаза на меня. Выглядел решительным, словно бы собирался рассказать страшную тайну.

— Если хотите начистоту, то да — вы правы. И тут, конечно, выбирать вам, — спокойно отвечал Никифоров Иванович. — Страхи… Ваша репутация ложится пятном и на гимназию.

Я усмехнулся, но не нарочито, не зло. Просто весело.

— Так и есть — мне выбирать. И я выбрал. Что же, буду готовиться к переезду в пансион-гимназию, — сказал я и уже вознамерился уходить.

— А я разве сказал вам, что готов определить вас в пансион сегодня же? — недоуменно спросил директор.

— Ну как же, конечно! — сказал я и поспешил на выход.

— Экий нахал! — услышал я, когда уже закрывал за собой дверь. — Приедет кто другой, выгоню этого.

Однако это не была хула в мой адрес — даже с восхищением или как минимум с юмором были сказаны эти слова директором. И все же он томится на своем месте, а в душе хулиган. Думаю такому если влить стакан водки, можно вызвать демона Вельзевула. Тот самый омут с чертями внутри.

— Или не приедет никто, или не выгоните, — сказал я себе под нос, но вряд ли меня слышал директор.

И в я верил, что мне бы только зацепиться. Непременно нужно стать единицей заметной и незаменимой, и чтобы меня звали повсюду, хоть преподавать в университет, хоть и самого царевича воспитывать… А, нет же сына у императора! Ну, тогда братьев Александра I. А уже я буду выбирать, к кому идти, а кого посылать к чёрту. Мечты? Ну так… почему бы и не мечтать!

Прилизанный вновь меня не замечал. Хоть бы интерес какой проявил.

— А вы, милостивый государь, может быть, глаза свои оторвёте от книги? Разве же не вам надлежит выписать мне необходимые бумаги? — сказал я, нависая над столом и вглядываясь в то чтиво, которым увлёкся секретарь.

Зализанный, а при ближайшем «обнюхе», так и вонючий — гусиный жир не одеколон, точно. Этот тип читал «Приключения барона Мюнхаузена». Такое себе чтиво. Для ребенка книга — пожалуй, и неплохо. Как бы такому юноше стоило почитать что-то более полезное.

— Господин директор прикажет — так сделаю документы, — противным, свистящим голосом сказал секретарь, вынужденный реагировать на меня.

— Так ступайте к нему в кабинет и узнайте всё, что необходимо. Ибо я переезжаю в пансион, — сказал я и уже направился прочь, но повернулся и добавил: — Если по вашей милости я сегодня не стану ночевать в пансионе гимназии, то ничего хорошего для вас не будет. Работайте, сударь!

А потом меня одарили таким взглядом… Будто бы этот человек только что совершал великое дело, спасал человечество, а я его вдруг отвлёк.

Ну да на подобных персонажей обращать пристальное внимание не стоит. Хотя указывать им иногда и нужно, чтобы вовсе не борзели. В покинутом мной будущем я на них тоже насмотрелся. Соискатель мягкого стула и укромного уголка, чтобы никто его не видел, никто его не слышал, но при этом обязательно шло рабочее время и капала зарплата. По армейскому принципу живут: «Солдат спит — служба идет».

Я вышел из кабинета директора. Настроение было… да хорошее такое настроение. Даже и весёлое. Грустить — проблемы плодить! А их у меня, судя по всему, и без того воз и маленькая тележка. А я не вол, чтобы такие тяжести за собой возить. Вот переселюсь и буду начинать строить свои планы по завоеванию мира… Шутка. Пока задача — не сгинуть и не усугубить свое положение.

У крыльца же стоял мой знакомый — и вот он как раз был невесёл, как-то горбился да отворачивался. А до того мужик мне показался даже нагловатым, учитывая нынешнее сословное общество.

— Что стряслось, Митрич? — спросил я у отставного, который будил меня и показался вполне адекватным человеком.

Он не ответил. Я взял мужика за подбородок и повернул лицом к себе. Ох ты! Фонарь под глазом был таким, что мог бы половину Ярославля осветить в темное время суток.

— И откуда ж сие украшение? — спросил я, усмехнувшись. — Как успел-то? Или ученики отоварили?

На самом деле не так чтобы меня и интересовало, кто это наградил синяком мужика. Но ведь он же явно меня тут поджидал.

— Пришли до вас, господин Дьячков. И я им говорю, что вы человек благородный, что не можно вот так врываться в опочивальню, — мужик не рыдал, но явно был оскорблен и обижен. — А они мне… А я… А они…

— Ударили тебя и послали за мной? — спросил я.

— Не, то я сам решил предупредить. Не можно вам в дом. Троя их, да во дворе еще есть… По вашу душу кредиторы то, — участливо сказал мужик.

Я постоял, подумал. Посмотрел на затекший глаз человека, пострадавшего за меня. Вот гадство! Я всегда жил одиноко, решал свои вопросы сам и отвечал за себя. И не перевариваю несправедливость. Что это за люди такие наглые? Еще в вещах моих копаются. Беспредел! Милиция… полиция? А есть ли она в этом времени? Нет. Себя не покажешь, никто и не посмотрит.

Они обидели единственного человека в этом времени, который отнесся ко мне, может и с выгодой для себя, но участливо. Он мои миазмы выливал! А еще… В своих вещах я никому и никогда не позволял возиться. Вот… и в прошлой жизни за то, что китель мой трогали бандитов наказал.

И вообще… Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Да? Странно, что я вспомнил именно эту поговорку, в моей-то ситуации.

— Никому не не говори, что с тобой произошло, — сказал я мужику.

— Так это… Вашбродь… Здоровье бы поправить, — пострадалец заискивающе посмотрел на меня.

— Я нынче долги отдаю, братец. Когда будет чем расплатиться, я не забуду, — сказал я и похлопал по плечу разочарованного мужика.

Ну не было у меня что ему дать. Последний рубль бы отдал. Но в карманах пока что ветер гуляет.

Я решительно направился в тот дом, где недавно очнулся.

У входа в это с виду разваливающееся строение я увидел транспорт, который, скорее всего, как раз используют те, кто ворвался ко мне. Бричка, или как это называлось. Открытая карета. Почему-то даже обрадовался, что эти типусы не успели покинуть мое жилье.

Остановился перед входом и еще раз осмотрелся. Прислушался к ощущениям.

— Пришли — поговорим. Или не поговорим, — сказал я. — Может хватит уже пинать меня!

Пора. Решительно ускоряюсь и быстро открываю дверь.

— Господин хороший… — сиплым голосом сказал стоящий посреди моей комнаты мужик.

Он был словно бы списан из дешёвого боевика, которые в последнее время захлестнули бывший Советский Союз. Антигерой всегда должен быть уродлив, а ещё лучше — чтобы сиплый или с хрипотцой в голосе. Прямо как некоторые персонажи из фильма «Место встречи изменить нельзя». Горбатый! Я сказал, Горбатый!

— Что смотришь, господин хороший? Не признал? Садись, думать буду, как с тобой поступить, как науку тебе, гниде, преподать, — выдавал Сиплый словно бы заготовленную и отрепетированную речь.

— Господин-то я хороший, в этом ты прав. Но нехорошо врываться в моё жилище, — сказал я, не вертя головой, а лишь одними глазами оценивая обстановку. — А еще людей добрых бить нехорошо. Положи пиджак!

Один из бандитов расматваривал мой второй комплект одежды.

— Положь, покамест, — вальяжно, показывая себя хозяином положения, сказал Сиплый и махнул рукой.

Трое. Сиплый, по всей видимости, у них за главного. Ещё два братка стоят по углам комнаты. Один, так и на подростка больше похож. Увидел ещё, что мой шкаф открыт и на кровати валяются вещи, пиджак, ну или сюртук, туда же отправился.

— Что же, гуляли вчера, шампанское пили, а по долгам платить не желаете? — говорил сиплый мужик.

Тот самый сиплый, с прядью седых волос на чёлке, выступающей из картуза, с обрюзгшим лицом и усталыми глазами, какими смотрит на любого гостя бассет. Словно бы прося милостыню. И шрам… такой типичный, на щеке, как словно бы перестарались гримеры для фильма, чтобы создать наиболее отталкивающий уродством образ.

Злость нахлынула, чуть было не поглотив меня полностью. И я не предпринимал усилий, чтобы избавиться от нее. Оставлял лишь немного сознания для того, чтобы не превратиться в Зверя. Пусть злость будет топливом.

А ее у меня нынче предостаточно.

Что вообще такое? Кто меня спрашивал, перемещая сюда? Почему в поставили в положение, что я думаю о куске хлеба? О том, где буду ночевать? Отчего не купаюсь в деньгах и не размышляю, как употребить богатство и власть на пользу Отечеству? Как я могу из такого положения помочь России?

— Э… Дьячков… ты это… — видно, что Сиплый прочел в моих глазах злость и решимость.