Наставникъ

Глава 12

— … Нешта болезный тот не приходит, — услышал я голос одного из двух мужиков у двери.

— Знамо дело, кто жа в пасть к волку-то придет? Юродивый какой только что, — усмехнулся второй.

— Эт да! — философски заметил первый.

Они смотрели то на дверь, то на двор возле нее. Но даже не удосужились заглянуть себе за плечо. Вот бы удивились — ведь там уже был я.

В правой руке у меня приготовлена, покуда они болтали, палка, обмотанная собственным платком, тем самым, которым я только недавно песок и глину соскребал с древнего меча. А вот в левой руке — нож, но совсем слабенький, как второстепенное оружие. В голове решение, важное, без которого не следовало бы и начинать…

«Готов ли я убивать?» — спрашивал я себя чуть ранее.

«Да!» — однозначно отвечал сам себе. — «Если и меня убивать намерятся.»

Достал нож? Будь готов применить его. Иначе с тобой больше никто и разговаривать не будет. Да и любое сомнение в бою — это верный путь к поражению, ценою которой может быть и смерть.

Шаг… еще один… Замер. Было начавший поворачиваться бандит решил все же не отвлекаться и контролировать вход в трактир.

Шаг…

— Бам! — луплю палкой по голове одного.

— Бам! — тут же прилетает другому.

Звук, несмотря на пыльный платок, вышел громкий, и я тут же посмотрел на дверь. Нет, никто не выбежал. Так, тогда что же делаем? Один из бандитов, тот, что покрупнее, тут же приходит в себя, пытается встать.

— Бам! — новый удар в затылок гарантированно отправляет мужика в накаут.

Не убил ли? Щупаю пульс. Стучит сердце горячего парня, временно остуженного моей дубинкой. Ну и правильно, что обмотал тряпкой. Без оной мог бы и убить паразита. Мир бы не вздрогнул, но к чему?

Смотрю второго. Этот выключен наглухо. Но именно его я и выбрал себе в помощь. Одет он был приличнее, даже перстень имел на пальце. Не простая босота. Может, все же будет достаточно ценным, чтобы им не захотели жертвовать. И нож такой… Хороший на вид, уж точно внушительнее моего, которым только что в ногтях ковыряться.

— Хлясь! — я бью по щеке, тут же растирая ее.

Это уже не чтобы угомонить, а наоборот — чтоб очнулся малый.

— А? Ты? — дернулся было бандит, но прижатое к шее холодное лезвие его же ножа заставило мужика задуматься.

Каждая тварь Божия жить хочет. И я хочу, хоть и не хотелось бы себя считать тварью, пусть и Божией. А значит, буду пробиваться к свету и жизни и не дам себе её испортить.

— Теперь ты молчишь и киваешь, если понятно… — говорил я бандиту. — Понятно?

Он кивнул.

— Уже хорошо. Мне терять нечего. И ты не дергайся, иначе у меня дрогнет рука, да как раз по твоей шее. Понятно?

Кивок.

Я поднял мужика, сдернул верёвку с его же кистеня да тут же связал ему руки. Так, чтобы не слишком чувствовал себя героем, а лучше бы думал, что вырваться и как-то меня побороть не получится.

— Пошли! — сказал я, «обнимая» бандита, как родного.

С той лишь разницей, что лезвие ножа все так же было прижато к его горлу.

Массивная тяжелая дверь не сразу поддалась. То ли в этом времени алкоголики помощнее, то ли это, наоборот, такая защита от них. Сумел открыть дверь? Еще не достаточно пьян? Проходи в алкоголический рай.

Да — рай для пьяниц. Ибо в нос тут же ударили сивушные масла. Трезвенник сюда придет, и тот вмиг опьянеет, не выпивая.

Что ж, у меня был заложник, а значит, преимущество. Вот только оно временное, если меня вынудят его убить, я тут же этого преимущества лишусь. Что ж, посмотрим, как пойдёт разговор.

Осмотрелся. Трактир был почти пуст, если не считать нескольких уже знакомых мне лиц, сидевших за столиками неподалёку. Подобные обстоятельства говорили о многом. Не уверен, что у каждого бандита среднего пошиба хватило бы власти — или денег — чтобы закрыть заведение, как говорили в моем веке, на спецобслуживание.

Далеко не всякий бандит решится превратить это место во временное пристанище для уголовников, притом что оно находится всего в двухстах метрах от полицейской управы. Может, околотные и тут сейчас сидят?

Меня жгли взглядами. Сперва один бандит обернулся, вальяжно, как хозяин положения. Застыл, выпучил глаза. Постучал по плечу моему знакомому. Да чего уж там… Почти другу… Не дай Бог.

Секач-Сиплый не сразу повернулся. Наверное, посчитал, что так вот, спиной, и будет меня встречать. Что я не достоин его скотского внимания. Но все же развернулся и…

— Ты? Сука! — вызверился Сиплый-Секач.

Он было дернулся, но я крепче прижал нож к горлу своей жертвы.

— Секач, не надо. Он же порешит меня, — жалостливым голосом сказал бандит.

— Ты не жилец, — просипел Секач, всё ещё сверля меня взглядом.

— Кто знает… Но если что, то и тебя забрать успел бы. Ножик острый, — сказал я. — Где твой хозяин?

— Дождешься, если господин Самойлов так решит. И кабы слово хозяина не останавливало меня, я бы тебе глотку уже перегрыз, — прорычал Сиплый.

— Стол погрызи, если зубки режутся, — ответил я. — Ну или подожди, когда хозяин косточку бросит.

Он тут же дернулся было в мою сторону.

— А ну сидеть! — прошипел я, плотнее прижимая нож к горлу бандита.

— Ай жа… погубит меня! — взмолился тот.

И был столь убедительным, что мужик со шрамом и сиплым голосом отказался от своих намерений.

Вскоре появилось главное действующее лицо. Несложно было понять, кто из трёх пришедших — Самойлов. Во-первых, при его появлении внутри меня передёрнуло: эмоции предшественника пытались вырваться наружу. Я их держал на стальном тросе.

Во-вторых, перед ним все лебезили. Даже два громилы — из которых я видел лишь одного — чуть ли не заглядывали хозяину в рот, как собаки, когда хозяин ест что-то вкусное. Если Сиплого я бы назвал таксой, маленькой собачонкой, но которая все же может укусить чувствительно, то сопровождающие Самойлова походили на бультерьеров: тупые, но со смертельной хваткой. Я бы для антуража еще нацепил бы этим ухарям шипованные ошейники. И… намордники.

— Ты почему людей моих обижаешь? — после некоторой паузы, в течение которой мы изучали друг друга, спросил Самойлов. — Отпусти Петрушку. Я убивать тебя не стану… Сейчас…

Два бультерьера хихикнули. Понравилась питомцам шутка хозяина. Не удивился бы, если б Самойлов достал сахарок и вложил его в пасть каждого из хохотунов.

Мол, хорошо стараетесь.

— Ну так чего обижаешь людей? А на вид, так и грамотный, — сказал Самойлов.

Но было видно, что он растерялся. Играет в такого Крестного отца, дона Корлеоне. А сам же явно несколько иного типажа. Или я ошибаюсь? Впрочем, не стоит обманываться. Передо мной враг, а шансы врагу можно давать, только когда твоя нога плотно стоит на горле побежденного противника.

— Да, виноват, что обидел твоих людей, — сказал я.

Самойлов уже успел победно ухмыльнуться, я же ударил кулаком своего заложника, что попытался удрать. Сильно зарядил в ребра, пусть и без замаха. Бультерьеры дернулись, но поднятая в притворно небрежном жесте рука Самойлова остановила порыв бандитов.

Я же, словно бы и ничего не произошло, решил продолжить разговор. Молчание больше нагнетает ситуацию, чем даже резкие слова.

Мафия так мафия. Экранизируем. Вот сейчас будто играет зловещая музыка, и скоро начнется резня. А мне, как главному герою, надо её предотвратить и усмирить врага.

— Виноват, что детей ваших обидел. Но вы больше деток не подсылайте. И… предпочитаю говорить в уважительном тоне или не говорить вовсе, — сказал я.

Лицо Самойлова сперва было серьёзным, но потом он посмотрел на своих громил, отдельно заострил внимание на сиплом и рассмеялся.

— И давно ты таким смелым стал, Дьячков? — отсмеявшись, спросил он.

— А мы с вами, господин хороший, на брудершафт не пили, чтобы вы мне тыкали, — сказал я.

— Чего-чего не пили? — состроив искреннее недоумение, спросил Самойлов.

Я не ответил. Историю о том, когда появилась традиция пить на брудершафт, а после целоваться — как один из вернейших способов перевести общение с женщиной в горизонтальное положение — я точно не знал.

Да, и у историков бывают пробелы в знаниях. Хотя мы, любители поковыряться в прошлом, такие люди, что, если эти пробелы вдруг осознаём, то стремимся быстренько наверстать упущенное.

Вот и сейчас, чем продолжать дурацкую манерную болтовню, страшно захотелось отправиться куда-нибудь в библиотеку, чтобы порыться в книгах и найти ответ. Такая вот степень безумия. Мучила жажда познания, жуть как.

— Мне начинает докучать наш разговор. Он не по делу. Да и рука у тебя, по всему видно, устала. Того и гляди порежешь, погубишь себя. Кто долг отдавать станет? — выдержав непродолжительную паузу, сказал Самойлов. — Хочешь убить этого? Давай!

Я ничего не предпринимал, только чуть довернул нож, чтобы подрезать кожу, и струйка крови потекла вниз. Бандит вновь, словно бы та девка, взвизгнул.

Где-то на кухне звякнула посуда.

— Не боишься, что прибью твоего человека? Так ты дорожишь людьми своими? Можешь под нож их пускать, как свиней каких? — сказал я.

Тут уж все бандиты уставились на своего главаря в безмолвном вопросе.

— Я? Чего-то боюсь? — мой собеседник вновь рассмеялся. — А люди мои сами путь свой выбрали. Недоработал? Получи! Иным наука будет.

Но выглядело все теперь так, словно бы Самойлов оправдывается. Бандиты явно оставались в замешательстве. Неужели они для Самойлова и правда что скорлупа от съеденного яйца?

Бультерьеры не упустили момент, снова разинули пасти и принялись ржать, так что я заметил, что у этих не все зубы на месте. Громко гоготали, вот только смех этот был уже не искренним, а наигранным. Актеры погорелого театра.

— Ты должен мне больше тысячи рублей, — сказал Самойлов.

Я с недоумением посмотрел на него. Даже чуть ослабил хватку. Если бы мой заложник был чуть решительнее, то лучшего момента освободиться мог бы и не найти. Но… он поплыл от страха.

Я уже знал, что должен не тысячу, а всего-то двести рублей. Хотя нынешние двести рублей — это даже не советские деньги, это куда как больше. И тут «всего-то» неуместно. Это, на секундочку шесть моих зарплат.

Но тысячу?

— А чего ж мелочиться? Почему сразу не миллион? — спросил я.

— Хлясь! — звонкий удар ладонью о столешницу надорвал относительную тишину.

— Тысячу, — взревел Самойлов.

— Я еще не согласился и на двести… — сказал я, прижимая нож и снова чуть его поворачивая, так, чтобы потекла небольшая струйка крови. — Тут будет кровь. И я так не дамся, заберу с собой в ад еще кого.

Мои слова посеяли недоумение у всех собравшихся. Когда человек верит в то, что говорит, когда эмоции переполняют его изнутри, слова могут быть весьма убедительными.

— Давно ли ты стал таким? — сказал Самойлов, скорее, обращаясь не ко мне, а спрашивая самого себя. — Значит, долг за собой признаёшь в тысячу рублей? — спросил Самойлов.

— Нет, проиграл я две сотни. И предлагаю отыграться. Не сейчас — у меня нет ни полушки, продать нечего. Но я получу аванс и тогда поставлю деньги, буду на них играть, — сказал я.

— Тысяча рублей! — зло прошипел Самойлов.

— Тогда убивайте и погибайте сами — и не получите и тех двухсот. Не получится ещё раз фраера обуть, — сказал я.

— Кого? — спросил мой собеседник, потом посмотрел на своих головорезов.

Но их лица явно не были обременены хоть каким-то интеллектом, так что на безмолвный вопрос они ответить не могли.

— Фраер — это тот, кого можно облапошить, обокрасть, развести, обмануть. Обыватель, который не знаком с уголовной культурой, — пояснил я.

Говорил спокойно, будто в классе объясняю что-то из учебника, а не местному главе организованной преступности растолковываю воровскую же феню. Порой, чтобы запутать кому-то мозги, нужно говорить вроде бы связанные, логичные и, может, даже умные вещи — но настолько иносказательно и не к месту, чтобы смутить собеседника. Пусть тратят время, умственный ресурс, чтобы понять, что такого я сказал.

По всему видно, что Самойлов считает себя образованным человеком. Уверен, что он вхож во все достойные семьи Ярославля — и не только этого города. Якобы он нисколько не бандит, а самый что ни на есть образованный человек.

А тут что выходит: я говорю, а он ничего не понимает.

— Ты должен мне триста рублей — и ни рублём меньше, — подумав ещё с минуту, Самойлов решил, как он это видел, пойти мне на уступки.

«Не получилось лоха прогнуть — значит, будет требовать с меня всё равно больше, всё равно нечестно, но вроде бы как милость свою оказывает. Неплохая уловка. Я оценил», — подумал я.

— Может, ты и прав, и от тебя мёртвого у меня никакого проку нет. А вот живой ты можешь пригодиться. Так что триста рублей — это только твой долг. Но есть ещё другой долг, и ты его должен отработать несколько иначе, — сказал Самойлов, подчеркнуто чётко проговаривая каждое слово и остановив на мне взгляд своих темных глаз.

Я не мог знать наверняка, в какую авантюру и в какую преступную схему захотел меня втянуть этот человек. Ничего пока что не отвечал. Нет, конечно, соглашаться не буду.

Молчание уже затянулось. Местный Корлеоне покачал головой.

— Не строится у нас разговор… — лицо Самойлова просветлело, он принял решение. — Уходи. Пока тебя трогать не будем. Когда у тебя выплаты оклада, я узнаю. Но этого мало. Две недели тебе… Живи!

Что ж, отсрочка приговора — это еще не помилование, но всё-так кое-что…

— Я ухожу! — сказал я, начиная пятиться к двери.

— Иван, не смей! — выкрикнул Самойлов, когда сзади меня показался тот второй бандит, которого я оставлял на улице.

Иван не посмел, отошел в сторону, провожая меня и своего товарища, которого я не отпускал, злобными глазами.

Я же чуть было не споткнулся о ступеньку на небольшом крыльце перед дверью в трактир. Но вовремя сориентировался.

— Сына моего не смей в гимназии задирать, учитель… И скажешь ему благодарности, что он признал за тобой доброго наставника, — выкрикнул мне вслед Самойлов.

Что? Сын? Я невнимательно смотрел в учебный журнал? Не было такой фамилии, я бы уж точно запомнил. Ну ладно, разберусь, вычислю Самойлова-младшего.

Я еще метров пятьдесят прошелся, потом поднял ту самую палку, которой двоих уж отходил, перехватил ее в правую руку, оттолкнул свою жертву и приготовился, что вслед за мной побегут. Но… нет.

Я пока что шёл полубоком, не спуская взгляда с крыльца трактира. Но бандиты вернулись в обеденный зал. А я, некоторое время простояв прямо на пороге полицейской управы, развернулся и побежал. Не быстро, так, трусцой. Тем более, что меня и так трясло после волны адреналина, и теперь было лучше всего нагрузить себя физическими упражнениями.

Возвращался я в пансион с двоякими ощущениями. С одной стороны, вроде бы и показал себя — такого принципиального и не прогнувшегося под обстоятельства. С другой же стороны проблему окончательно не решил, лишь только её отсрочил. Так что можно было сказать, что выиграл бой, но впереди ещё война.

И вот о чём может думать человек, который только что ходил по краю, был готов даже при необходимости убивать другого человека? Правильно — об археологии. Археолога или, например, геолога сложно понять людям, которые дорожат домашним уютом, благами цивилизации в виде унитаза или водопровода.

И мне так захотелось сейчас на природу: сидеть за наскоро сколоченным столом, на шатающейся лавке. И чтобы на столе были разложены чертежи и топографическая съёмка местности. А я бы наслаждался свежим воздухом, боролся бы с порывами ветра, которые так и норовили бы снести всю мою документацию со стола, и планировал фронт работы на завтрашний день, чтобы обязательно уже, наконец, зарисовать стратиграфию, понять, как залегают культурные слои, зольно-угольные объекты…

Было уже темно, но я всё равно посматривал в сторону той стройки, где не так давно нашёл артефакты.

— Я ещё вернусь к вам, — пообещал я и себе, и, наверное, удаче, в которую даже самые прожжённые археологи-материалисты тайком, но верят.

Нет… Я все же человек не из мира сего. Ха! Так и есть, ведь живу уже во втором мире. Но теперь я о другом.

Наверное, не так чтобы оценил вторую жизнь, второй шанс, что решаюсь на откровенно опасные поступки. Но… черт возьми! Как же мне нравится вот так жить! Да, даже так, с ворохом проблем и опасностей.

Или эти-то сложности мне теперь и нравятся?