Наставникъ

Глава 6

10 сентября 1810 года

Ярославль

Мы шли молча. Впереди, словно бы по этапу на Сахалин, шел парень. Сгорбился, уже не был таким резвым и нахальным.

Уже у самой двери приемной меня окликнули:

— Господин учитель!

Обернувшись, я увидел одного из мальчишек, что выбежали из гимназии вместе с хулиганом. Тот, запыхавшись, подбежал ко мне и затараторил:

— Вы… вы не знаете… Я премного благодарен. Это же бесчестно… Нас заставляли врать… Я знаю, кто скрал калачи в трапезной… Это…

— Да уймись, Захар! — зло потребовал хулиган, на которого недвусмысленно смотрел подбежавший худощавый парень с очках.

Явно калачи из столовой воровал мой конвоированный.

— Благодарю вас, но, пожалуй что, я справлюсь и разберусь, — сказал я.

Честный ребенок, но в понимании подростков — выскочка и стукач. И он не унимался.

— Вы должны…

— Идите! Я! Сам! Разберусь! — с нажимом, чеканя слова, сказал я.

Я-то уже понял, кто булку в столовой украл. Вот только не всегда такие знания нужны. Ну если только нет желания стать для учеников врагом, разорвать еле намечавшийся контакт с одним из них.

Парень этот, Захар, и вправду пошел прочь, но постоянно оглядывался, с недоумением в глазах пялился на меня. Наверное, он имеет обычно куда как более благодарных слушателей.

— Где мы можем поговорить? — спросил я.

— А? Господин учитель? Вы мне? — совсем иным тоном, будто бы сломался, спрашивал пойманный мной грубиян. — А директор как же?

Однако тут следовало подумать, ведь, кроме грубости и неуважения к учителю, и предъявить-то парню нечего. Ситуация складывалась двоякая. С одной стороны, дисциплина требовала жёсткости. Но в его вызывающем поведении читалась не столько злоба, сколько отчаянная попытка самоутвердиться, подсознательное стремление привлечь к себе внимание.

Это крик парня о том, чтобы его увидели. В подобном настроении, да еще и при явно ураганных гормонах, и не такое начудить можно, при этом оставаясь небезнадежным и вполне исправимым. И сейчас, начиная ломать характер, можно получить в итоге монстра. Нельзя. Я за методики Макаренко, я верю, что любого шкета можно перевоспитать.

— Как зовут? — спросил я, не собираясь пока что открывать дверь в приемную директора.

— Егорием…

— Фамилия ваша какая?

— Костромской, — горделиво заявил Егор.

— Жду извинений, ученик Костромской…

— Я был не прав, простите, — повинился парень.

Он склонил голову и даже дышал с трудом, такие его обуревали чувства, но говорил искренне. Большего от него требовать не стоило. И так было видно, что через гордыню Егорка переступил.

— Ты, как я посмотрю, ничего не боишься, — в ответ я несколько лукавил.

Боится. И ещё как боится. И уж точно теперь не опозорится перед своими сверстниками, которые даже не попытались пойти следом за нами, чтобы его отбить. Он боится гнева своего отца. Одновременно жаждет того, чтобы отец обратил внимание, может быть, даже и через свой гнев. Или не отца?

— На первый раз я могу простить вас за то, что вы позволили себе этак по-хамски вести себя со мной, Костромской. И прошу вас правильно подобный мой поступок оценить. Это нисколько не слабость…

— Господин учитель, но я не нуждаюсь в жалости, — всё же перебил меня Егор.

— А тебя, — я наклонился к самому лицу парня. — Никто жалеть и не будет. И уж тем более, если ты продолжишь себя вести так, как ведёшь.

Я поправил куртку на парне.

— Жду от тебя понимания, и чтобы на моих уроках ты проказ никаких не учинял. А ещё скажешь своим товарищам прекратить, да и сам чтобы не смел унижать и подначивать других учеников, — сказал я. — Коли есть среди них у тебя авторитет, так воспользуйся им верно

Егор молчал. А потом с вызовом посмотрел на меня.

Он, вроде бы, независимым жестом скрестил руки на груди, но в его взгляде мелькнула растерянность. Я одернул руки парня, не дал перед собой такие стойки борзые принимать.

— А если… я не согласен? — всё же пробормотал Егор.

— Тогда мы с тобой так и будем ходить по кругу: ты — провоцировать, то есть побуждать меня действовать, наказывать. И в итоге что мы получим? Проиграем оба. Но если ты готов сделать шаг навстречу, я тоже готов забыть, что было.

Он помолчал, потом бросил короткий взгляд в окно, словно ища поддержки у кого-то невидимого.

— И что вы хотите от меня?

— Помощи, — прямо сказал я. — Не мне лично. Но если ты покажешь, что новый учитель — не враг, а человек, который хочет помочь, то остальные, верится мне, последуют твоему примеру.

Егор нахмурился ещё сильнее, но теперь в его лице проступила задумчивость.

— С чего вы взяли, что я тут главный?

— Потому что от тебя убегают, а рядом с тобой бегут. Потому что ты первый кричишь — и остальные подхватывают. Это и не плохо само по себе. Но сила должна идти рука об руку с ответственностью и добром, — научал я парня.

Он, наконец, посмотрел мне прямо в глаза. В них всё ещё читалась настороженность, но уже без прежней агрессии.

— И вы не боитесь моего дяди?

— А кто же ваш дядя?

— Секретарь принца Ольденбургского, губернатора, — подбоченившись и горделиво подняв подбородок, сказал парень.

— Не боюсь, — сказал я, усмехаясь, и потрепал парня за волосы. — Да и дядя ваш — не вы сами. Это важно помнить. Все иди.

Тут же из-за угла показались три мальчишечьи мордашки. Егор поравнялся с ними, повернулся.

— Мы не закончили. Зря вы к нам пришли, — выкрикнул он, тут же убегая.

Нет, не своим голосом он это сказал. Я чувствовал, что парень не запущенный. Но… могу от него еще натерпеться. Да ладно, плавали, знаем.

Может быть, и не самым лучшим образом я предотвратил конфликт. Но за свою педагогическую деятельность кое-что понял: к директору поведёт ученика только тот педагог, который уже расписался в собственном бессилии.

Не стоит жаловаться директору по каждому происшествию. Таким образом обесценивается сам учитель. А ещё подросткам всегда нужно давать второй, а иногда и третий шанс.

Захлопнуть перед молодым человеком дверь всегда можно успеть. А вот когда её откроешь снова, вроде как, уже по своим правилам, то может быть, что ученик уже уйдёт, и вернуть его будет намного сложнее.

Я осмотрелся. Направился в сторону, где, по моему разумению, должен находиться пансион, ученическое общежитие.

— Поэзия — суть вершина словесности… — множество глоток в каком-то классе, мимо которого я проходил, прокричало немудрёную фразу, и я даже вздрогнул от неожиданности.

Подобное утверждение я бы с удовольствием оспорил.

Не без удовольствия я так же подискутировал бы на тему того, стоит ли ученику подавать материал таким вот образом, когда он должен затверживать фразы наизусть. А то, что сейчас происходит за дверью, есть не что иное, как зубрёжка. Предмет-то понимать нужно. Когда ученик влюбляется в науку — он ее постигает. Нет обратной связи — да хоть в доску расшибись, но твоего предмета знать не будут.

Но мой путь лежал дальше ученических классов. Поднявшись на второй этаж, пройдя ещё несколько кабинетов, я уткнулся в массивную дубовую дверь. И даже через неё смог услышать крик. А там уже начинался пансион — комнаты, в которых спали ученики гимназии. На третьем этаже в этом же крыле пансион уже Демидовского лицея.

А между тем, из-за двери продолжали кричать.

— Холуй! Как смеешь ты являться ко мне и требовать, чтобы я взял вещи на сохранение будь кого? Тут моя вотчина! Мне решать. А ты — пшел вон!

Я насилу расслышал тихий ответ:

— Виноват, ваш бродь, — отвечал Митрич.

Я тут же распахнул дверь и увидел сгорбленного моего товарища, единственного пока человека, который хоть чем-то мне помог.

— Это мои вещи, сударь, — спокойным голосом сказал я. — Я здесь учитель. О чём же шум?

Я полагал, что это объяснение само собой уладит недоразумение. Однако тот человек, что отчитывал Митрича, зыркнул на меня волчьим взглядом.

— Это ничего не оправдывает. У меня нет распоряжения насчёт того, чтобы ваши вещи здесь хранить. И не имею никакого желания иметь общение с вами, кем бы вы ни были, — в резкой форме ответили мне. — Вы… Вы… Мне неприятно…

Я даже слегка опешил.

— Неприятно? А вы немного ли на себя берёте, милостивый государь? — сказал я, делая шаг навстречу хаму.

Тот не стушевался.

— Немного беру, особливо в отношении тех, кто по долгам своим не платит и лицо своё роняет в хлебном вине, — был мне ответ.

Кулаки чесались неимоверно. Но я понимал, что решать вопросы только лишь физическим воздействием — это путь в никуда. Я ещё не провёл ни одного своего урока, который подтверждал бы если даже не мой авторитет, то хоть тот факт, что я действительно принят на работу.

Вместе с тем молчать, когда в отношении тебя имеет место быть явная грубость и пренебрежение, не стоит.

— Вы явно противоречите себе. Только что сказали, что не знаете меня, как тут же раскрываете мою личность. Что же это? Ведь явная ложь, — сказал я. Но как только мой оппонент открыл рот, чтобы вновь высказаться, я поспешил добавить: — Нравится вам или не нравится, но я здесь буду жить. На то есть распоряжение директора. Но я к вашим услугам, если вы, сударь, принимаете мой вызов. Стреляться? Если что, то я отлично фехтую и с большим удовольствием сделал бы на вас сотню порезов. А если не принимаете вызов, то извольте не сотрясать воздух. Иначе можно и кулака моего изведать.

Мужик, только что выкатывавший грудь колесом и готовый, казалось, на своём стоять до последнего, посмотрел на меня изучающе. И я даже хотел, чтобы он что-либо сказал в отношении меня. Ну пожалуйста! Нужно же хоть какое-то оправдание тому, что я его ударю. Например, пусть согласится помериться силушкой молодецкой.

Однако я знаю таких людей. Мнят себя пупами земли, но, едва встречают отпор, непременно сдают назад.

И в целом… Это я вдруг разучился общаться? Кроме как с мужиком Митричем и нашел общий язык? Нет, я и в прошлой жизни, но чтобы вот так… Пора записывать своих недоброжелателей, а то скоро со счета собьюсь.

— Думается мне, что здесь погорячились, — процедил сквозь зубы комендант пансиона.

Пусть он тем самым как бы делил свою вины с Митричем, который стоял тише воды ниже травы, но всё-таки на рожон на попёр.

— Впредь, сударь, следите за тем, что и о ком вы говорите. Или выбор оружия за вами, — сказал я.

— Оставлю за собой право выбора времени. А нынче служба, — сказал тот и даже, скотина такая, сделал вид, что нисколько не уронил своё достоинство.

А вот это неожиданно! Я уже и не надеялся на неё, но память подсказала, что я имею дело с комендантом, которого слушает и сам директор и с которым никто не хочет ссориться. А ещё что это опасный человек. Вот только не знаю, насколько он может быть опасным, если струсил даже принять вызов.

— Я покажу комнату, — через некоторое время сказал комендант.

Я последовал на ним. Митрич посмотрел вслед, было слышно, как тяжело вздохнул и понес мои скромные пожитки за мной.

Давно я в тюрьмы на экскурсии не хаживал. Может там даже и поуютнее будет. Убого — это не то слово. Маленькое помещение. Большую половины площади занимала кровать, на вид даже хуже, чем та, на которой я очнулся. Стула не было. Лавка по типу табурета, стол… Но такой, для письма, так сказать, на одну персону. Шкаф? Нет такого. Сундук стоит, который, как кажется, мог бы знать и основателя города, князя Ярослава Мудрого.

Стены серые, пошарканные. Я даже стал глазами искать надпись что-то вроде «век свободы не видать», ну или что-то еще в блатной романтике.

Долгое время я сидел на краешке кровати в задумчивости. Не хочется в этом себе признаваться, но я боялся уснуть. Или нет… Это не страх. Оттягивал момент. Разные мысли роились в голове, я никак не мог прийти к однозначному выводу, что же для меня лучше.

— Вот же ситуация, — по привычке ещё из прошлой жизни разговаривал я сам с собой. — И там творится ужас: Великую державу дербанят приватизациями своими. И тут, будь оно неладно, попал, как кур в ощип. И где лучше? Тут? И молодость себе вернуть?

Кто-то может подумать о том, что разговаривать с собой — это признак психологических отклонений. Ну пусть такой человек попадёт на приём к врачу-мозгоправу. Поймёт тогда, что нет людей с идеальной психикой.

Как говорил один мой знакомый, приятно иногда поговорить с умным человеком. И меня к диалогам с собой привела моя привычка к одинокой жизни и к тому, чтобы всё обдумывать с разных сторон. Иногда я разговаривал сам с собой, а бывало, что и с телевизором. Ну, говорят же люди с любимым хомячком или строптивой швейной машинкой, так и тут. Не пойман — не псих.

— Всё! — достаточно громко сказал я, хлопнув себя по коленям и поднимаясь. — Нечего сопли по столу размазывать. Спать. Точка. Утро вечера мудренее. Тогда и запятую поставлю.

Откинул одеяло и стал укладываться. Перины мне предоставлены не были. Ортопедического матраса, конечно же тоже. Кровать убогая, деревянная. Скрипит так, будто бы на этой полуторке шалят сразу несколько извращенцев.

Однако, заняв удобную позу, подмяв подушку, набитую сеном, под голову, укрывшись шерстяным, не первой свежести одеялом, с дырками. Почувствовал, как сильно меня тянет в сон. Спать. И будь что будет. Попаду назад, в свое будущее — и хорошо. Но для себя я понял, что большим удовольствием, но остался бы в этом времени. Проблемы? Их множество. Но… молодость. Она стоит жизни… А еще и возможности. Ведь мне будет чем помочь стране. Себе только вначале помогу.

— Тук-тук-тук! — раздался стук в дверь.

Я резко подхватился, спросонья не до конца понимая, где нахожусь. Почему так жестко? Почему все скрипит? Не моя квартира, точно не моя кровать. Ах, да! Я всё ещё в другом мире, возможно — в прошлом, ну или в мире, очень похожем на тот, что я знал из истории. Разочарования не случилось, напротив, обрадовался этому.

За дверью послышался топот убегающих людей. Ну как людей… детенышей разновозрастных, так как в гимназии учились с лет так десяти до пятнадцати, точно. И по возрасту классов не было.

— Сорванцы! — усмехнулся я, предполагая, что именно произошло.

Каверзу уже мне придумали и осуществили. Ведь я явно слышал, как они там, за дверью, хихикали и прыскали. Значит, хотят поставить меня в неловкое положение. В каком бы времени ни были ученики, они, похоже, мало чем отличаются. Так ребятня приветствует в своём пансионе нового учителя. Или Егорка мстит? Интересно, что же они мне приготовили.

Насколько это было возможно, тихо, хотя скрипело в этой скудной комнате всё, и половицы тоже, я направился к двери. Медленно, осторожно, на вытянутой руке приоткрываю её.

Надо глянуть, нет ли веревок. Или может ведро подвесили над дверью.

— Хулиганы! — усмехнулся при этом.

Прямо на пороге стояло небольшое деревянное корыто, в котором…

Я нагнулся посмотреть, увериться, что это не остатки человеческой жизнедеятельности. Если уж в тазике откровенное говно, и те, кто это подстроил, ждут, что я в него вступлю, — то это уже никакие не шутки, это резко усугубляет ситуацию. И моя реакция будет жесткой.

Но нет. Хорошо, что у детишек фантазия чуть менее бурная, чем у меня. В корыте была просто грязь. И всё же…

Сделав вид, что отвернулся, я тут же резко повернул голову и посмотрел снова в проём — и заметил, что за углом моментально исчезли сразу четыре головы. Ну, прямо сейчас я не пойду разбираться, кто что сделал.

Прекрасно понимаю, что подобные разборки опять же обнаружат во мне жертву. Мол, если жалуюсь, то не могу сам справиться, договориться с учениками. Не стану загонять себя в ловушки. Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Так что не нужно за гуж браться, начинать разбираться с озорниками, чтобы потом не суметь их наказать.

Я постоял ещё некоторое время в дверях, пока не удостоверился, что хулиганы разбежались по своим комнатам.

— Ну, глядите, шалопаи! Вы сами начали эту войну! — усмехнулся я.

А вообще мне искренне хотелось рассмеяться. И не только из-за такой встречи со стороны учеников, к слову, не такой уж и приятной.

По-моему, я не просто завяз в проблемах, а окунулся в них с головой.

Что имеем по итогу? Мой реципиент начудил в высшем свете, поссорился с любимчиком многих, даже почти фаворита царя, с Карамзиным. Ещё с меня хотят взять деньги за долги. Кто такой Самойлов, до конца ещё непонятно, но явно человек с определёнными возможностями, и своих бандитов-коллекторов он в любой момент может отправить ко мне за реваншем.

А сам я нынче без гроша в кармане, с двумя потёртыми костюмами, которые только что по швам пока не расходятся. Был, вроде бы и новый костюм, но после драки нужно еще придумать, как рукав пришить к сюртуку.

Ах да, пусть это точно не известно, ибо, судя по всему, тот зализанный любитель почитать сказки дела своего, может, ещё и не сделал… Но, скорее всего, я принят на работу.

И этот факт мог бы показаться лучиком света в тёмном беспробудном царстве, если бы не то, что я всего-то младший учитель. С мизерным окладом на самой рядовой должности…

А ведь весело! Но только лишь тому, кто будет согласен с высказыванием одного неглупого француза, Пьера-Огюстена Бомарше: «Я спешу посмеяться над всем, иначе мне придётся заплакать».

Так что… Улыбайтесь, господа, а не горюйте!