Кому много дано. Книга 1

Глава 8 Ясный ум, что зрит в самую суть

Прежний тринадцатый смотрит на меня, чуть склонив голову, слегка улыбается и не говорит ничего. Трясу головой… не снится же мне это, в самом-то деле?

Ситуация становится попросту глупой.

— Привет, — говорю, чувствуя себя полным идиотом. — Послушай, я, получается, занимаю твой номер… Мне просто его выдали, окей? Без обид…

Парень как будто не реагирует. У меня в голове щелкает — это о нем говорила та симпатичная снага, Вектра!

Открываю рот, чтобы сказать это — и тут парень слитным, невероятно быстрым движением отступает назад, в глубину прохода.

Бегу за ним, прихватив ботинки — благо форму на ночь я не снимал, дубак в камере.

— Да подожди ты! Тебя подруга твоя ищет, волнуется за тебя!

За проходом — мощеный тяжелыми камнями туннель, уже безо всякой облицовки. Пол холодит босые ноги. Парень бесстрастно улыбается и отступает в полумрак.

Ну уж нет… я этой снага, Вектре, должен. Поэтому узнаю, что с ее другом.

— Вектра за тебя беспокоится! Скажи, что с тобой случилось — я ей передам! Может, помощь какая нужна?

Коридор ведет в обширный, погруженный в полумрак зал. Источника света не видно, хотя должен же он быть, в самом-то деле. Оглядываюсь — парня не то больше нету здесь, не то он спрятался где-то в дальнем углу.

И что делать — вернуться в камеру? Когда здесь что-то непонятное и интересное? Ну уж нет!

Обуваюсь, застегиваю куртку. Помогает слабо — исходящий от стен холод проникает в глубину тела, пронизывает кости, замедляет сердечный ритм. Иду вперед, всматриваясь в полумрак.

А всмотреться есть во что! Стены украшены каменными барельефами — грубыми, явно древними. По общим очертаниям узнаются битвы: тут — строй гномьих щитов, там — толпа орочьих фигур. Все в движении, всё перемешалось в давней схватке. А эта грозная тень напоминает дракона. Где-то угадывается огромный изгиб хвоста, где-то — крыло, наполовину обрушившееся вместе с куском стены. Черепа и лапы с когтями сохранились получше, выглядят как жуткие символы былой угрозы. А на другом панно фигурки с кирками замерли в вечном труде, но детали их инструментов и лиц потеряны.

В глубине зала —низкий каменный жертвенник с глубоко вырезанной надписью: «Vse imeet svoiu tsenu».

— Чего ты ищешь, наследник заключивших Договор? — спрашивает голос из камня.

Удивляться уже попросту надоело. Будем работать с тем, что есть.

Действительно — чего я ищу? Свободы? Но если мое наследие здесь, точно ли мне нужна свобода где-то еще? Силы? Но во мне есть сила, надо только ее развить. Знания? Да. Того, что я должен знать. Без знания и свобода, и сила бесполезны.

— Я ищу свою память. Мне нужно вспомнить, что привело меня в эту точку.

— Чем готов заплатить? — интересуется голос.

Хм, что у меня есть с собой? Форма и ботинки мистическую сущность вряд ли заинтересуют. Часть тела? Перетопчется, самому пригодятся. Разве что…

— Я готов заплатить кровью.

Голос не отвечает, но на краю жертвенника теперь лежит маленький каменный нож — пару секунд назад его здесь не было. Беру его и надрезаю запястье — сбоку, чтобы не задеть вены. Крупная капля медленно набухает, потом падает на холодный камень.

Я прикрываю глаза — и переношусь в пространство, отстоящее далеко отсюда как по расстоянию, так и во времени. Это тренажерный зал — современный, просторный, с навороченным высокотехнологичным оборудованием. Светильники под высоким потолком приглушены, царит полумрак.

Егору Строганову тогда было лет двенадцать. Мерно, тщательно, выверяя дыхание, он выполнял упражнение на гребном тренажере. Сейчас он контролировал каждую мышцу, и я понимаю, что это ему нравилось. Здесь он был уверен во всем, что делает, и это наполняло его почти что счастьем.

Но тишину зала нарушили шаркающие шаги и голоса. Егор замер, здоровый спортивный пот мигом сменился липким, тревожным.

— Точно вам говорю, здесь он заныкался, этот выродок-на! — заявил звонкий мальчишеский голос. — Просто попинаем его или пускай опять собачку показывает?

— Он в тот раз так прикольно лаял! — поддержал его ломкий басок. — И полотенце в зубах таскал, ска! Ему это нравится, извращуге!

Егор скатился с тренажера — от прекращения запланированной тренировки ему стало почти физически больно, он ненавидел нарушать установленный порядок. Заполз в тень, спрятался за стойкой с гантелями.

— Ребзя, а вы уверены, что нам ничо не будет? — прогундел третий голос. — Егорка ссыкло тупорылое, но все-таки этот, Строганов… Из сибирских. Про них чего только не болтают… Вдруг затаит на нас, а потом ка-ак призовет какую-нибудь болотную Хтонь…

— Да мне насрать-на, — лениво ответил басок. — Мне эти аристо поперек горла… И где он прячется? А-а-а, тут, за гантелями! Ну, как дела, Егорушка? Как тренировка? Пульс в норме? Ручки и ножки не бо-бо? А сейчас будет бо-бо!

Егор забился дальше в угол, руками прикрывая глаза. Он боился не одноклассников с их кулаками, а шума, хаоса, отступления от понятной процедуры… Но этим шакалам довольно было одного: он боится.

И как же хочется подойти к нему, встряхнуть за плечи, заорать: «Очнись, здоровяк! Ты придурков одной левой разметаешь — они сами слабаки, раз прут на слабого, да еще втроем! Заставь их пожалеть, что связались с тобой!»

Но Егор не был способен за себя постоять, у него была очень своеобразная картина мира; он не понимал людей и как взаимодействовать с ними. Это прошлое, его уже не изменишь. Просто… не хочу смотреть, что там дальше, все-таки тот Егор — это в каком-то плане я. Зажмуриваюсь, коротко трясу головой — и переношусь в другое пространство и время. Это кабинет, обставленный с тяжеловесной, сдержанной роскошью. В камине потрескивали дрова, но от каменных стен все равно тянуло холодом.

— Диагноз окончательный, — тяжело сказал мужик с фотографии — отец. — Егор не смог адаптироваться и в третьей по счету школе. Магия, лекарства, ритуалы, месмерические техники — ничего не помогает. Сдались все, от докторов наук до шарлатанов. Таисия, посмотри правде в лицо. Наш перворожденный сын не способен унаследовать Договор.

— Парфен, отчего ты не позволяешь мне родить другого наследника? — тихо спросила мать.

Егору здесь уже тринадцать — но она осталась так же величественно красива, как на фотографии.

— В этом нет ни малейшего смысла, — ответил отец. — Договор наследует только перворожденный Строганов. А с ним я допустил ошибку.

Егор снова забился в угол — на этот раз между массивными дубовыми креслами. Родители беседовали так, словно его здесь не было. Они давно привыкли, что их сын где-то далеко, даже когда он находится с ними в одной комнате. А он словно бы и не слушал их, вертел в руках странную игрушку… кажется, это тессеракт. Четырехмерный кубик-рубик, созданный с применением магии. Похоже, головоломка интересовала Егора больше, чем собственная судьба.

— Твоя ошибка — это я, — мать склонила голову. — Слабая кровь моего рода. Тебе следовало тогда жениться на ком-то из Гагариных или Бекетовых.

Отец подошел к матери, взял за подбородок, поднял ее лицо и посмотрел прямо в глаза:

— Не смей упрекать меня, женщина! Это я возжелал тебя и избрал тебя. Твоей вины здесь нет. А что до сына… Пришло время признаться тебе. Его… особенности — результат сделки с йар-хасут.

Мать заморгала — она явно была потрясена, но при этом не понимала, что сказать. Что ей позволено говорить отцу. На лице отразился шок, но Таисия волевым усилием продолжила подбирать велеречивые фразы:

— Неужто йар-хасут обманули Заключившего Договор?

Отец обернулся к ней так резко, словно собирался ударить, но сдержал себя в последний момент:

— Йар-хасут не обманывают, они… всегда трактуют условия в свою пользу. Я отдал часть собственной души, чтобы получить для Егора ум — ясный, что зрит в самую суть. Не предусмотрел, что такого рода ум… не предназначен для общения с разумными. Но раз ошибка моя, то и исправлять ее мне.

— Как ты… Как ты вообще мог доверить будущее нашего сына йар-хасут? — вскинулась мать.

Да что это, блин, за «йар-хасут» такие?

— Допрежь того мена всякий раз оборачивалась наилучшим для меня образом. Я возмечтал, что нашел подход к Нижним Владыкам и они благоволят мне. Это моя ошибка, и мне за нее платить. Но я все исправлю. Если йар-хасут попробуют увильнуть, затребую неотклонную сделку. Завтра я отправлюсь Вниз и договорюсь с Нижними о замене личности Егора.

— Замене? — выдохнула мать.

Я, невидимый и бесплотный, часто моргаю. Парфен Строганов решил сдать неудачного сына назад в магазин, будто бракованную соковыжималку?

— Такое происходит чаще, чем все полагают, — невозмутимо ответил отец. — В тело разумного вселяется душа извне. Эти души сильны, отважны и без колебаний идут к поставленным целям. То, что нужно для наследника Договора.

По моей призрачной коже бегут мурашки. Выходит, я попал в тело бедолаги Егора не сам по себе. Меня… приманили, как муху на клейкую ленту.

Какая все-таки неприятная семейка. По ходу, это и хорошо, что никого из них нет рядом.

Тринадцатилетний Егор упорно продолжал складывать тессеракт.

Мать отступила от отца. Грудь ее часто вздымалась, на висках выступили капельки пота.

— Но ведь это означает… означает, что Егор должен будет… что он умрет?

— Он нежизнеспособен, — холодно ответил отец. — В этом мире выживают те, кто умеет одновременно и приспосабливаться к обстоятельствам, и быть сильнее их… как, полагаю, и в любом другом. Я принял решение и обсуждать его не намерен. Завтра я отправляюсь Вниз.

— Я с тобой! — быстро сказала мать.

— Нет. Ты остаешься ждать.

Тонкие пальцы женщины сжались в кулаки — неожиданно крепкие:

— Я иду с тобой, — повторила она яростно, но твердо. — Егор — и мой сын тоже, это мое тело дало ему жизнь, я имею право быть там, где решается его судьба! Слышишь, Парфен — право имею!

Похоже, отец некогда выбрал себе жену не только за смазливую мордашку — у нее явно есть характер. И ее аргументы, против его воли, оказались действенны.

— Ладно. Может быть, — медленно сказал Парфен. — Я хотел избавить тебя от этого, но раз ты настаиваешь… Да, ты имеешь право. Тогда временным опекуном останется Ульяна.

— Ульяна? Но она сама почти ребенок, ей едва стукнуло восемнадцать!

— Да, твоя сестрица глупа и наивна даже для своих юных лет. Но больше я никому не доверяю. Учуяв слабость наследника, Бельские, Гнедичи и прочий сброд кружат вокруг богатства Строгановых, как стервятники. Но мы недолго будем в отъезде. Обычно во время отлучек в Нижний мир здесь и вовсе не проходит времени. Даже если для нас путешествие окажется долгим — мы скоро вернемся и все исправим…

Роскошный кабинет рассеивается. Я снова стою в алтарном зале. Кровь на дне чаши превратилась в бурое пятно.

Потираю виски, пытаясь отбросить эмоции в адрес совершенно, по существу, посторонних мне людей и проанализировать ситуацию. Егору теперь восемнадцать — кажется, совершеннолетие он встретил в следственной тюрьме; значит, план его родителей по замене сына душой из другого мира был приведен в действие с запозданием. Но почему Егор попал в колонию, да еще по обвинению в убийстве? Я же видел его, больше того, побыл в его шкуре — этот пацан мухи не обидел бы. Его оклеветали? Доказательства вины сфабрикованы? Суд подкуплен… кем-то, вероятно, из претендентов на наследство?

Я обязан все это выяснить. Заявляю:

— Мне нужно больше памяти. Я хочу вспомнить, как произошло убийство, из-за которого я здесь.

— Накорми меня ещ-ще… — шепчет камень.

Стискиваю зубы и ножом углубляю надрез на руке. На этот раз по-настоящему больно… Но я должен докопаться до сути.

Снова тот же кабинет, но массивный стол стоит косо, камин не горит и покрыт копотью, на всей обстановке налет запустения.

Егор, уже почти взрослый, сидит в том же углу и вертит в руках даже не тессеракт — еще более сложную игрушку. По центру комнаты, там, где прежде стояли отец и мать — молодая женщина, которая была подростком на семейной фотографии, и какой-то хлыщ с залысинами и завитыми кверху усами.

— Нет, мне это решительно надоело, — протянул хлыщ. — Я завтра же отправляюсь на охоту! Ульяна, распорядись подготовить выезд.

— Я ведь тебе объясняла уже, — Ульяна говорила торопливо, сбивчиво — будто оправдываясь. — Не промышляют зверя в наших краях весной. Нельзя бить матку с детенышем или птицу на кладке.

— На меня ваши дурацкие деревенские запреты не распространяются! Немедленно готовь выезд!

— Но это не дурацкий запрет! — Ульяна даже раскраснелась от волнения. — Это про выживание нас всех! Тот, кто это нарушает, губит не просто зверя, а будущее всего промысла.

— Но я не могу целыми днями сидеть взаперти с тобой и твоим недоумком!

— Не моя это печаль! — взорвалась Ульяна. — Я тебя не держу и не неволю! Хочешь — езжай хоть в Москву, хоть в Париж, хоть к Морготу на кулички, скатертью дорога! А живешь у нас — уважай наши законы, Александр.

— Сколько повторять — мое имя Александер, на европейский манер! — заорал в ответ хлыщ. — Хотя что с тебя взять… Ульяна! Спасибо, что не Фекла или Матрена! Пресветлый Илюватар, будь проклят тот карточный долг, из-за которого Бельские вынуждают меня жениться на убогой деревенщине!

Девушка затравленно оглянулась на Егора — словно бы в поисках помощи. Хотя несчастный больной подросток не мог помочь не то что ей — даже самому себе.

— А на меня такие дамы заглядывались! — не унимался хлыщ. — Тебя бы в их дома не взяли даже горничной, да что там — отхожие места чистить, и то бы не доверили! А из-за проклятых Бельских мне придется взять в жены тебя, да еще киснуть тут, пока твоего горе-племянника не признают невменяемым официально! Хотя этот слюнявый кретин только что под себя не ходит!

Никто из них не заметил, что Егор совершил кое-что для себя почти невозможное — встал и медленно пошел к вопящей парочке. Его трясло от ужаса, но он был искренне привязан к тетке и счел нужным попытаться ее защитить.

Ульяна сжала кулаки — как некогда ее сестра:

— Не смей оскорблять Егора, слышишь! Пока не вернутся его родители, я за него в ответе!

— Они не вернутся, — усмехнулся хлыщ. — Четыре года прошло. Со дня на день их признают официально погибшими, а этого идиотика — недееспособным…

— Даже если и так! Мой племянник болен, но он заслуживает уважения.

— Уважения… — скривился Александер. — Да он же конченый псих! Кто знает, что варится в его тупой башке! Он же попросту опасен! Надеюсь, он хотя бы сдохнет пустоцветом…

Егор быстро вскинул руки — и Александер замолк на полуслове, его рот остался открытым. Раздался приглушенный хруст из грудной клетки — словно смяли пустую пластиковую бутылку. Глаза широко распахнулись, белки мгновенно залились алым. Тело судорожно изогнулось, сложилось пополам и рухнуло на пол.

Чутьем аэроманта сразу понимаю, что произошло: воздух вытянули из легких, и они схлопнулись. Несложный трюк, ни силы, ни искусства не требует… вот только мне бы такое и в голову не пришло.

Но Егор определенно сделал это — и в тот момент в его голове не было ни единой мысли.

А я снова оказываюсь возле каменной чаши, наполненной моей кровью — и падаю в нее лицом.

— Эй, тринадцатый, ты тут вообще живой? Коньки не отбросил часом? Нехорошо с твоей стороны — в мою-то смену!

Люто хочется пить. Кто-то трясет за плечо. Открываю глаза. Надо мной склоняется рожа одного из охранников.

Ошалело киваю:

— Живой, живой. Уже и поспать нельзя человеку…

— Да ты двенадцать часов спишь. Завтрак остыл вон. Может, медика вызвать?

— Не надо. Нормально все.

— Ну смотри у меня! Я жмуров терпеть не могу, за каждого знаешь сколько бумаг заполнить приходится…

Охранник выходит, замок тяжело проворачивается. Тру глаза руками. Трогаю одеяло, спинку кровати, покрытую пластиком стену — все ощущается совершенно реальным. Неловко иду к раковине — мышцы как деревянные, то ли перетренировался вчера, то ли… еще что-то. Плещу в лицо горсть холодной воды, потом жадно пью.

Похоже, многовато на меня обрушилось, вот и снится всякое. Мальчик с моим номером из стены, какой-то тронный зал, жертвенник… Школьная травля, родители, хладнокровно приносящие в жертву единственного сына, влажный хлопок в легких этого… Александера. Наверное, нормальная реакция психики на избыток информации и стресс.

Психики?

Боковую сторону левого запястья пересекает небольшой, но глубокий и явственно свежий порез.