Кому много дано. Книга 1

Глава 16 Разговор по душам

После отбоя сна ни в одном глазу — и не в том дело, что за внеплановые выходные отоспался на неделю вперед. Что за жесть задумали эти отрезки? Нападение на надзирателя, жесткий допрос — «надавим на него как следует, и он расколется». План-капкан…

После рывка Бугров и Тихон держали меня за своего, потому как бы подразумевалось, что я и здесь с ними в одной лодке. А я, вообще-то, ничего не им обещал. И ничего не решил.

По-хорошему, надо донести на этих придурков в администрацию, пока они не наделали глупостей. Но так нельзя. И даже не потому, что после такого мне тут не дадут жизни — я-то с подростками как-нибудь управлюсь. Просто… табу. Нельзя. Зашквар.

Отсидеться в спальне, пока отрезки будут делать свое грязное дело? Это по-своему даже еще хуже. Донос — хотя бы поступок, а это просто трусость.

С другой стороны, трое инициировавшихся вторым порядком действительно пропали, и это хоть какой-то шанс выяснить, что происходит. Если Немцов — вербовщик, он не станет доносить, что в нем заподозрили вербовщика. А если не вербовщик… тоже вряд ли станет доносить. Ведь он сам заключенный, ему нужно сохранить это место, чтобы не отправиться на каторгу, поэтому не выгодно признавать, что он не справляется с воспитанниками. Карась, например, не стал докладывать, что Бугров огрел его по башке — а он даже не зэка, по найму в колонии работает. Надо только проследить, чтобы ребята не попутали берега и все не зашло слишком далеко. После рывка парни мне не чужие, а Аглая — интересная девушка, сильная и одновременно беззащитная. Пусть они этого не знают, но взрослый здесь — я, значит, мне надо за ними присмотреть.

Интересно, кто все-таки у отрезков главный? И кто такие вообще отрезки? Формально в категорию «отрезанный ломоть» попадают все воспитанники с отрицательным рейтингом, но на самом деле большая их часть надеется выправить показатели и выбраться в массу — там перспективы не такие пугающие. Некоторые отчаялись и пребывают в перманентной апатии. А несколько воспитанников — в основном эти трое, прочие присоединяются к ним время от времени — ведут себя вызывающе, демонстративно плюют на правила везде, где за это сразу не бьют током, и даже не пытаются сделать что-то с рейтингом. При всей глупости такого поведения оно выглядит честным и вызывает симпатию — уж всяко больше, чем эти приспособленцы, шобла Карлоса.

На моем браслете индикатор до сих пор желтый — значит, несмотря на все дисциплинарные штрафы, я пока в массе. Наверное, за оценки что-то набегает в плюс, со школьной программой-то я справляюсь без усилий. Вот интересно, какого хрена система начисления рейтинга для воспитанников непрозрачна? Никто даже при желании не может понять, где косячит и как исправиться. Похоже, цель тут не в этом, а в том цель, чтобы воспитанники постоянно пребывали в неуверенности и страхе — любой проступок может отрезать дорогу к нормальному будущему.

Прикрываю глаза в попытке немного все-таки подремать — и почти сразу слышу тихий скрип и шорох, причем не со стороны других коек, а от изголовья — а оно упирается в стену, больше там ничего нет. Чуть прищуриваюсь и смотрю из-под ресниц — передо мной тот самый светловолосый пацан, который приглючился мне в карцере. Теперь на нем не форма с номером тринадцать, а нормальная гражданская одежда, футболка и джинсы — не слишком чистые, будто устряпанные известкой. Но странно не это. Странно то, что вышел он из стены.

Ешки-матрешки, паренек правда вышел из стены, как тогда, в карцере — только теперь я точно знаю, что не сплю. Вернее, не из стены, а из как бы такого проема, которого там только что совершенно точно не было.

Наблюдаю. Парень на цыпочках подходит к моей тумбочке, садится на корточки и начинает шарить ладонью по ее дну. На веснушчатой роже мелькает разочарование — видимо, не нашел того, что искал. Встает и направляется обратно к стене.

Плавно, чтобы не спугнуть чудака, сажусь в кровати и шепчу:

— Тринадцатый, как тебя… — не стоит звать его «Тормоз», Вектра же называла имя… — Данила! Постой. Не бойся. Надо поговорить. Меня Егор зовут.

Стараюсь говорить мягко и дружелюбно, но это не помогает ни черта — Данила вздрагивает и панически отскакивает к стене, наткнувшись на соседнюю койку. Бросает на меня ошпаренный взгляд и ныряет в проем. Миг — и никакого проема нет, передо мной крашеная болотно-зеленой казенной краской стена. Подхожу и щупаю ее ладонью — ни малейшего зазора, гладкая поверхность.

Тем не менее теперь я знаю, что Данила материален — звук от столкновения с койкой был совершенно естественный. И пахло чем-то от него… старым кирпичом и каменной пылью, вот. Как будто он живет не то в руинах, не то на стройке.

Так, а что он тут искал? Я своим барахлом обзавестись не успел, в тумбочке только детские энциклопедии и казенные вещи. Впрочем, Данила шарил не в тумбочке, а под ней… Как только что парень из стены, сажусь на корточки и щупаю фанерное дно. Там ожидаемо ничего нет, но пальцы нащупывают липкие участки… похоже, что-то было закреплено клейкой лентой, размером примерно с мою ладонь — плоская коробочка, а может, книга или тетрадь. Теперь там ничего нет. Где оно может быть?

Потом подумаю об этом. На эту ночь запланировано другое расследование…

Не успеваю вернуться в постель — Бугров босиком крадется к двери и дает мне знак следовать за ним. Пересекаем холл — Немцов похрапывает в кресле дежурного. Пробираемся в кладовку — Аглая уже там, шепчет капризно:

— Я подумала, вы дали заднюю…

Она настояла, что будет участвовать в допросе. Клялась, что Таня-Ваня спит как убитая и не заметит отлучки воспитанницы, а одно из окон в девчачьем корпусе толком не запирается. Аглая — она такая: если вобьет себе что-то в голову, то не отступится ни за что.

Пахнет старыми половыми тряпками. Вдоль стен тянутся кишки массивных чугунных труб. Бугров, сосредоточенно хмурясь, отводит потресканную пластиковую панель, соединяет проводки — и в кладовке словно становится градусов на пять холоднее. Я уже привык — так ощущается подавление магии. Обычно его применяют как меру ограничения для нас — а теперь используем мы сами. С теми же целями.

Из холла доносится робкий, чуть дрожащий голос Тихона — в парнишке гибнет великий лицедей:

— Господин д-дежурный… Макар Ильич… Там… Т-там…

— Что — там, Тихон? — спокойно спрашивает Немцов. — И там — это где?

— В к-кладовке… — лепечет наш актер больших и малых театров. — Там… Если бы мы знали, что это такое… Мы не знаем, что это такое.

Страшно, очень страшно. Интересно, тут есть такой мем или Тихон случайно в него попал?

В глубине души трусливо надеюсь, что Немцов не поведется на нашу разводку. Но слышно, как он встает с кресла и со вздохом говорит:

— Ну показывай, что так тебя напугало…

Шаги через холл. Скрип дверных петель. Немцов спрашивает:

— Аглая? Почему ты в мужском корпусе? Что случилось?

В этот момент мы с Бугровым наваливаемся на него сзади, заламываем руки за спину, валим на грязный пол. Тихон ловко надевает на Немцова наручник и пристегивает к чугунной трубе.

Аглая выступает вперед. Пыльная лампочка под потолком светит тускло, но от эльфийки, кажется, исходит собственное жемчужное сияние. И ведь это совершенно точно не магия.

— Мы знаем, кто ты и зачем ты здесь, — изрекает Аглая.

— И зачем же? — с любопытством спрашивает Немцов.

— Не надо только этих игр! — девушка резко переходит на крик. — Мы знаем, что ты — вербовщик! Скажи, где Серый, Боек и Яся? Куда ты собираешься увезти Альку, а потом и всех нас? Мы знаем, что ты — один из них! И не отступимся, пока все не расскажешь.

— Значит, вы предполагаете, что я — вербовщик, — Немцов говорит спокойно и рассудительно, словно ведет занятие, а не сидит прикованный к трубе в кладовке с толстыми каменными стенами. — Это не лишено смысла, если исходить из известных вам фактов. Пожалуй, да. Но как вы намерены проверять свою гипотезу? Вы достали где-то негатор… может, у вас и правдоскоп найдется?

И тут Аглая орет на высокой истерической ноте:

— Вот наш правдоскоп, ска!

И бьет Немцова ногой в колено.

Ору уже я:

— Успокойся! Нельзя так! Хватит!

Машинально хватаю девушку за плечи и дергаю на себя, чтобы оттащить от прикованного человека. Спина Аглаи впечатывается в мою грудь — и тут же меня пронзает мощный электрический разряд. Браслеты работают! Падаю назад — башкой аккурат на чугунную трубу. В глазах темнеет, уши словно набиваются стекловатой, голову заполняет туман — на минуту или две почти теряю сознание. Потом рывком пытаюсь встать на ноги — и не могу. Я прикован к трубе наручниками. Как Немцов.

— Извиняй, Строгач, — Тихон невесело ухмыляется. — Но раз кишка тонка подсобить — хошь не мешай.

Часто моргаю, чтоб разогнать марево перед глазами. В кладовке творится полная дичь. Аглая уже не орет — визжит, извиваясь всем телом:

— Я знаю, знаю, что это ты! Чего глазами лупаешь? Н-на! Мало тебе? Мне терять нечего! Нам всем нечего терять, мы лучше сдохнем, но рабами у вас не будем! Куда везешь Альку? Где те трое⁈ Я знаю, что ты знаешь, говори!

Тихон, непривычно молчаливый, меряет кладовку шагами и не знает, куда девать руки. Бугров хмурится, раз в пару минут останавливает Аглаю и тихим голосом что-то спрашивает. Потом эльфийка снова принимается визжать. Что она делает, мне не видно — но пахнет кровью. Аглая сейчас не красива — омерзительна.

Пытаюсь привести их в чувство:

— Хватит! Прекратите это! Вы слишком далеко зашли, понимаете вы это?

Меня не слушают. Немцов шипит сквозь зубы и что-то говорит почти спокойным тоном, но его не слушают точно так же.

Я ведь после рывка воспринимал этих парней как товарищей. Аглая — красивая девушка, а мы всегда подсознательно приписываем тем, кто красив внешне, красивую душу. Я совсем забыл, что все они — осужденные преступники, причем за дело осужденные…

Аглая заходится в истерике:

— Я не позволю, слышишь, ничего ты мне не сделаешь, ты не тронешь меня — я не позволю!

Она с Немцовым вообще сейчас разговаривает? Или с кем-то из своего невеселого прошлого?

И никак им не помешать. Магия не работает. Дверь и стены толстые — мы вечером проверяли, звук наружу не доносится. В холле есть кнопка вызова охраны… до нее метров двадцать — с таким же успехом она могла бы быть на Луне. Пытаюсь вывернуть из браслета запястье, выдернуть из стены трубу — бесполезно.

Вербовщик Немцов или нет — они его сейчас просто убьют. И мы все отправимся в острог. В лучшем случае…

И тут в стене напротив открывается прямоугольный проем. В нем стоит Тринадцатый… Данила. Смотрит на весь этот кровавый дурдом без страха, без гнева, даже без любопытства… отрешенно и немного печально, вот как.

Но он же все-таки материален? Говорю, глядя прямо ему в глаза:

— Данила, помоги нам! Нажми тревожную кнопку в холле! Прекрати это!

Теперь Тринадцатый смотрит прямо на меня — спокойно и серьезно. Увеличиваю нажим в голосе:

— Помоги, Данила! Только ты можешь! Спаси их от того, что они делают! Нажми чертову кнопку.

Тринадцатый не кивает — опускает ресницы. Проем в один миг схлопывается, как не бывало. Проходит несколько невыносимо долгих секунд — и воздух взрывается воем сирены. Все замирают.

— Что встали? — прикрикивает Немцов. — Наручники снимите! И со Строганова тоже. Наручники я точно никому не объясню…

Растерянный Тихон повинуется. Встаю на ноги, придерживаясь за скользкую стену. Выхожу в холл следом за всеми.

Врывается пятерка охранников с дубинками наперевес.

— Приношу свои извинения, — говорит Немцов сухим, скучным голосом. — Ложная тревога. Случайное нажатие кнопки.

Пузатый начальник группы обводит нас хмурым взглядом:

— А… что тут произошло? Почему воспитанники не спят?

Немцов чуть склоняет голову набок:

— Это мой проступок. Увлекся. Обсуждение теории магии спонтанно перетекло во внеплановый ночной семинар.

Охранник хмурится:

— А что у вас с лицом, господин Немцов?

С лицом такое себе — его разносит прямо на глазах, под левым глазом стремительно наливается кровоподтек. Да и стоит наш дежурный, странно перекособочившись. Но отвечает уверенно:

— Дело в ингибиции пневматического поля. Я не учёл аберрацию сигнатур. Внешнее фоновое давление хлынуло в точку с низким потенциалом и вызвало мгновенную диссонансную имплозию.

Не то чтобы я успел стать экспертом в теории магии, но звучит это все как сущая стрелка осциллографа. Охранник, впрочем, не рискует задавать уточняющие вопросы. Обводит нас взглядом еще раз — и замечает Аглаю.

— А что девушка делает ночью в мужском корпусе?

Немцов натягивает пониже рукав куртки — скрывает след от наручников:

— Говорю же, мы увлеклись учебным курсом, и я потерял контроль над временем. Мой просчет. Я сейчас же провожу воспитанницу в ее корпус.

Охранник хмурится:

— Я должен буду подать рапорт.

— Разумеется, вы обязаны подать рапорт, — с энтузиазмом подхватывает Немцов. — С протоколами допроса всех присутствующих, актом осмотра помещения, докладными записками о нарушении режима содержания и графика прохождения магпрактики, эфирограммами в тройной проекции, запросом на проверку соответствия… Это ваша работа! Полагаю, если приступите сейчас, к обеду управитесь. Я имею в виду послезавтрашний обед.

Охранник тоскливо обводит глазами холл, словно бы в поисках выхода, потом говорит:

— С другой стороны, раз ничего особенного не случилось… Мы, пожалуй, пойдем. Впредь осторожнее обращайтесь с тревожной кнопкой, господин дежурный.

— Рапортом он меня пугает, — хмыкает Немцов в закрывающуюся дверь. — Да я пять лет заведовал лабораторией в государственном институте и в бюрократии собаку съел.

Мы стоим молча. Даже вечно невозмутимый Бугров сейчас выглядит потерянным. По лицу Аглаи катятся слезы — быстрые и крупные, как капли дождя на лобовом стекле.

— Так вот, леди и джентльмены, — продолжает вещать Немцов. — Если бы я был тем, за кого вы меня приняли — господин начальник охраны писал бы сейчас свой рапорт. И я бы надежно от вас отделался. Потому что все вы сегодня заработали перевод из юношеской колонии во взрослый острог.

— Ну, а что же тогда нас не в острог, раз заработали? — ершится Тихон без особой, впрочем, уверенности.

Немцов печально улыбается:

— Потому что я-то не в остроге. Хотя полностью заслуживаю этого. Отправить вас туда за тяжкий, но несравнимо меньший проступок было бы лицемерием. Тем более что угроза, о которой вы говорили, совершенно реальна. Вы пытались защитить друзей и себя. Просто воевали, как водится, не в ту сторону… Я сам ищу тех, кто промышляет нелегальным вывозом инициированных магов.

Тут Аглая без объявления войны падает на диван и заходится надрывным, детским каким-то плачем. Тело сотрясается в рыданиях.

— Я конченая, конченая, — судорожно всхлипывает Аглая. — Говорили… порченая кровь, гнилой плод порочащей связи… Так все и есть. Я не знаю, что делаю и почему — ни когда пожар, ни теперь… Меня просто несет. Я конченая.

Немцов садится на корточки напротив дивана и строго говорит:

— Аглая, посмотри на меня. Вот так, хорошо. Слушай, что я скажу. Ты не конченая. Никто из вас не конченый. Тебе причинили много боли, поэтому ты стремишься нести ее другим. С этим придется справляться всю жизнь. Это трудно, но возможно. Ты можешь научиться владеть своей яростью и направлять ее разумно. Придется поработать. Мы все здесь потому, что совершали ошибки. Настало время их исправлять. Ну все, все, не надо плакать. Сейчас я провожу тебя в твой корпус.

— Я не понял, — вступает молчавший до сих пор Бугров. — Почему вы нас не сдали?

Немцов отводит взгляд куда-то в сторону, потом отвечает:

— Я знал одну женщину, которая говорила так… сейчас вспомню дословно. Вот. «В истории было много случаев, когда ученики предавали своего учителя. Но что-то я не припомню случая, чтобы учитель предал своих учеников». Почему?

О, в этом мире тоже были Стругацкие! Подхватываю цитату:

— «Потому что тогда он перестает быть учителем. И в истории как учитель уже не значится».

Немцов смотрит на меня с любопытством:

— Своеобразная у тебя эрудиция, Егор… И вот что еще, — Немцов обводит взглядом нас всех. — С Альбертом Марковым все будет в порядке.

— Это почему? — вскидывается Тихон. — Вы что-то сделаете, да?

— Мы, — отвечает Немцов. — Мы все вместе что-то сделаем. Слушайте внимательно…