Кому много дано. Книга 1

Глава 22 Разумные стоят того, чтобы за них бороться

— Посмотрел я твое уголовное дело, — рассказывает Андрюха. — Там грамотно следствие проведено, за здорово живешь обвинение не развалить. Жаль это говорить, но Егор Строганов действительно совершил убийство. И ни одна экспертиза не показала, что он был под каким-то воздействием в тот момент — а их провели достаточно, существенно больше, чем положено. После странного исчезновения четы старших Строгановых дело их сына расследовалось с особым тщанием. Но ничего не было выявлено. Мотив у Егора очевидный — защита тетки от жениха-обидчика. Аффект налицо, но это не основание для оправдания. Приговор законный и обоснованный. Легально освободить отсюда Егора Строганова не представляется возможным. А как другой человек ты уходить отказываешься…

— Да, всё так. Спасибо, что попытался помочь… совершенно постороннему парню. Но я не буду отказываться ни от фамилии, ни от наследства. Что моё — моё, понимаешь? Это мои владения, моя ответственность, мои возможности… и долги тоже мои. Я буду наводить здесь порядок. А что до приговора — все имеет свою цену, и это нормально. Я с этим разберусь. Егор не мог убить человека по своей воле, даже в аффекте. Раз эксперты следов воздействия не нашли, значит, это были не те эксперты. Уголовное дело можешь для меня достать?

— Это — могу. Но больше практически ничего не могу. Надеюсь, ты не ожидал бога из машины…

Мы сидим в пустой по ночному времени канцелярии. Под потолком нервно мигает люминесцентная лампа. Стены выкрашены краской цвета разбавленного горохового пюре. Пол застелен линолеумом с рисунком под паркет, на проходах протертым до основы.

На столе перед нами — остатки бутербродов из служебного буфета, масляное печенье и остывший чай из бумажных пакетиков. Господин поручик не побрезговал разделить трапезу с заключенным.

— Не беспокойся, бога из машины я не ожидал. Но что-то ты всё-таки можешь сделать — когда наши интересы совпадают. Твоей службе ведь нужны маги второй ступени?

— Всем нужны маги второй ступени… — Андрей отводит глаза к окну, за которым только серый бетонный забор, опутанный колючкой. — На что только наше богоспасаемое Государство не идет, чтобы их заполучить… Эх. Кстати, ты знаешь, что по статистике у шпаны, которую держат здесь, шансы на вторую инициацию чуток выше, чем… у тех, кто живет в нормальных условиях?

— Тогда почему всем настолько на них… то есть на нас… наплевать?

— Ну… Во-первых, именно поэтому. Чем больше стресса — тем больше инициаций. А равнодушие — это фигово, знаешь ли. Когда на тебя на болт забили, это может быть хуже, чем если специально гнобят. А во-вторых… Потому что вы — токсичный актив, Егор. Никому на хрен не упало нести ответственность за вас. Ну то есть, смотри… — Андрей морщится. — Вот ты, допустим, начальник. Маг. На государевой службе, стало быть. Большой человек! И у тебя в подчинении — тоже маг. И если он накосячил — то с него строго спросят. А если он накосячил, но при этом он бывший сиделец — с тебя тоже спросят, понял? И так, что мало не покажется. Зачем на службу клейменого взял? Отчего за ним не уследил? Ну вот. Мы, маги, знаешь ли, на особом счету. Кому много дадено… А, точно. Это же здешний девиз и есть.

Понимаю, о чем Андрюха говорит. Вспоминается добрая местная традиция посажения на кол. А кроме того… Вот Немцов попробовал отнестись к ребятам по-человечески, заняться их развитием — и что получил в награду? Те, кому он пытался помочь, запросто могли его изувечить или даже убить. Немцов, правда, не собирается сдаваться насчет них. Я тоже не собираюсь.

— Никому этот головняк не сдался, поэтому вас и маринуют здесь, — продолжает Андрей. — Особой пользы не принесете, но хотя бы не навредите. Магу ведь нужен не только дар, пускай и второй ступени, но и обучение, и это самое… общее развитие, и… как бы сказать… воля нужна. Любовь к жизни. Хотя бы какие-то устремления. А тут…

— Тут юношей и девушек учат только тому, что ничего от них не зависит и никому они не нужны. Готовят в батарейки, понимаю. А ведь в этих зданиях была школа великих северных магов… Ладно, ближе к делу. Значит, тебе нужны маги второй ступени. Можно рассчитывать, что ты будешь забирать тех, кто инициируется?

Андрюха досадливо прикусывает нижнюю губу, потом отвечает:

— Понимаешь, у меня же своя служба… Другая совсем. Я — преступлениями в аномалиях занимаюсь, в составе специальной группы быстрого реагирования при Чародейском приказе. Ну это отдельная история, может, когда-то ее услышишь. Кстати, я там даже не старший! А сейчас удачно сложилось, что я вообще оказался свободен. Задержусь тут на пару дней еще, пока документы на Маркова оформляются, и его — заберу, ага. Заодно ваши временные аномалии посмотрю. Но вообще-то вывозом и оформлением на службу инициировавшихся магов другие люди занимаются. Тюремный приказ, а не Чародейский, «осиновые»! В смысле, Опричная служба исполнения наказаний. По специальным каналам это делается, с кучей бумажек… В общем… Я Немцову объяснил уже, скажу и тебе. У вас тут много проблем, но вам придется решать их самим.

— Понял, принял. — Встаю из-за стола. — Спасибо за бутерброды.

— Да погоди ты! — Опричник роется в своем рюкзачке и достает на свет массивную бутыль с прозрачной жидкостью. — Не положено, конечно… Но, если чутка вдуматься, тебе вообще здесь быть не положено. И в этой канцелярии, и в этой колонии. А мне тут казаки подарили настоящую сибирскую двужилку — только распить не с кем…

Похоже, намечается вторая подряд ночь без сна… Славно, что я только помолодел, а не постарел.

Андрюха выходит в туалет сполоснуть чайные кружки, возвращается и разливает по ним самогонку, пахнущую медом и хвоей. Напиток обжигает язык, холодным комком спускается внутрь — и тут же в груди разливается тепло.

— Ты не думай, будто я не понимаю, — Андрюха закусывает самогон подсохшим бутербродом с семгой. — Понимаю куда лучше, чем мне хотелось бы. Знаешь, когда я курсантом был, у меня в части лютая жесть творилась. Говорил же — Государству нашему очень нужны маги второй ступени. Очень. Не то чтобы я тогда ждал откуда-то помощи… скумекал уже кое-что про эту жизнь. Но все равно было такое, знаешь, ощущение неправильности происходящего — почему никто не вмешивается, как так? Потом-то особо отличившимся деятелям намылили шею… Но только потом. А ведь на самом-то деле все старшие сразу были в курсе всего, даже если во всякие гнусные детали вникать брезговали…

— И вот теперь уже ты на самом-то деле в курсе всего, да, Андрюха?

Поручик разливает по второй. Хорошо идет! Закусываю бутербродом с жирной бужениной. Похоже, я для Андрея кто-то вроде случайного попутчика, вот его и пробило на откровенность.

— А как, по-твоему, оно всё работает? — риторически спрашивает опричник. — Хочешь что-то из себя представлять — надо вливаться в систему, только так можно повлиять хоть на что-нибудь. Вот только в системе на многое приходится закрывать глаза.

Похоже, и вправду больная для него тема.

Киваю:

— В этом мире выживают те, кто умеет одновременно и приспосабливаться к обстоятельствам, и быть сильнее их.

Неприятно признавать, но Парфен Строганов кое в чём был прав. Правда, ему это не помогло — он кругом облажался. Я должен справиться лучше.

Андрюха снова разливает самогон по кружкам:

— Знаешь, а я ведь друга потерял из-за всего этого дерьма.

— Сочувствую… Как он погиб?

— Она. И она не погибла. Просто… осталась на меня очень зла. По недоразумению, на самом-то деле. И у меня был выбор: поговорить с ней по душам и примириться или… карьерный трек вот этот. Погоны, звание, перспективы, и чтоб всякие дундуки типа ваших здешних во фрунт вытягивались…

— Всё имеет свою цену.

— Да. Недавно мы с ней могли пообщаться, но… Не стали. Просто оба уже сильно изменились. Слишком сильно. Всё, нахрен эти сопли. Макар Ильич рассказал мне про вашу ситуацию с работами в мастерской. Думаешь, мне наплевать? Но ты понимаешь, что я не могу просто ворваться, размахивая служебным, приказать прекратить безобразие — и оно прекратится немедленно? Так не работает. Везде есть свои подвязки, крыша, сдержки и противовесы… Тьфу, зараза! — Андрюхе явно самому противно то, что он говорит. Опричник машет рукой и выпаливает с досадой, глядя на меня в упор: — Но главная-то причина в том, что ваши сами станут всё отрицать! Все здешние злоупотребления. Кто из страха, кто ради выгоды…

Вот теперь стало по-настоящему интересно. Опускаю подбородок на сплетенные пальцы и ловлю мутнеющий взгляд собеседника:

— А если наши не будут ничего отрицать? Если выступят, так сказать, единым фронтом? И те, кого запугивали, и те, кто договаривался с администрацией непосредственно.

— О, ну тогда есть куча инстанций, к которым вы можете апеллировать. Ваша богадельня — учреждение казенное и находится в системе. Конечно, у тутошнего начальства найдутся высокие покровители, но и недругов наверняка хватает…

— С этого момента — медленно и подробно, пожалуйста. Очень подробно.

— Щас будет подробно, запоминай.

Андрюха, морщась, излагает расклады. Чем больше он говорит, тем больше мне кажется, что шанс воздействовать на Дормидонтыча — есть. Если тот не упрется рогом чисто из вредности.

Излагаю эти опасения Усольцеву.

Опричник хмыкает, отводит взгляд в сторону.

— Ну да, может, конечно. Но я думаю, что не станет.

— Почему ты так думаешь?

— Ну… Ссыкло он, ваш подполковник…

— Почему это? Да говори уж как есть, Андрюха!

Андрей зыркает под потолок, где висит неработающая видеокамера, делает какое-то скрадывающее движение. Потом виновато косится на костяшки пальцев. Потом поднимает глаза, разводит руками.

— Ты понимаешь, я когда сталкиваюсь с такими вещами… Немножко про субординацию забываю… В морду я ему дал, короче. И сказал, что если бардак тут не прекратится, хуже будет.

Секунд пять перевариваю полученную информацию. Поручик — подполковнику, в морду… Это, мягко выражаясь, залёт. Андрюха так на моем месте может очутиться.

— И что???

Опричник пожимает плечами.

— Да ничего, Егор. Говорю же — ссыкло он. И рыльце в пуху. М-да… Собирай ребят, в общем, пишите свое заявление. Я что мог — сделал.

И опять с философским видом оглядывает костяшки.

Я, приподняв бровь, разливаю остатки. Такое надо запить.

Самогон у Андрюхи оказался что надо — после четырех часов сна ни малейшего намека на похмелье. День тоже выдается что надо — солнышко светит сквозь пожелтевшие листья берез, Карлос с Гундруком чалятся в лазарете, а Бледный — в карцере. Моська с Батоном в их отсутствие держатся тише воды, ниже травы. Смена в мастерской проходит без привычной уже бычки, все выполняют только официальную норму и выходят бодрые. Красота! Всегда бы так.

Ночь тоже намечается спокойной. И хочется уже наконец выспаться, но у меня осталось дело, которое надо завершить, пока Андрюха еще здесь. Пора наводить порядок, и начать можно с малого. Хватит уже полубольному Даниле-Тормозу шляться в междустенье.

В последнюю встречу я отдал бывшему тринадцатому тетрадь с рисунками, но разворот, который я вырвал, чтобы его приманить, так и остался в тумбочке. Снова вешаю его над своей койкой и проваливаюсь в сон. Просыпаюсь от того, что Данила осторожно трясет меня за плечо.

— Поговорить хотел? — спрашивает он одними губами.

Киваю и быстро натягиваю форму. Выходим в пустую по ночному времени душевую.

Данила выглядит хуже, чем в прошлый раз. Буйная шевелюра смотрится уже не романтично, а попросту неряшливо. Из груди доносятся хрипы — не удивительно, у нас-то в казарме вовсю жарят батареи, а сырые подвалы и развалины никто не отапливает.

— Выглядишь неважно, — говорю вместо приветствия.

Данила невесело усмехается и отбрасывает с лица копну спутанных волос. Стоять ему, кажется, тяжело — он сползает по стене душевой кабины, пока не опускается на пол.

— Послушай, ты ведь и сам уже понимаешь, что не получится вечно прятаться в стенах.

Тормоз безразлично пожимает плечами и отмалчивается. И зачем он, спрашивается, будил меня? Чтобы интересно молчать?

— Сюда приехал человек, которому я имею основания доверять. Он увозит Альку Маркова… помнишь Альку? Инициировался второй ступенью недавно. Как ты. Раз этот парень забирает одного мага второй ступени — увезет и второго. Смекаешь?

— Н-не верю я твоему человеку, — голос Данилы хриплый, словно заржавевший.

— Напрасно. Он точно опричник. Поручик по званию, но судя по тому, как все тут перед ним стелятся — из непростого ведомства. Не бандит, не мутный какой-то тип. И он не похитить вас собирается, а принять на государственную службу.

— Так это же еще х-хуже… Бандита хоть в Дверь можно вытолкать, как того… как там его…

Данила заходится в кашле. Не дело, что я смотрю на парня сверху вниз. Сажусь на бортик мойки для ног напротив него, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Ну а варианты у тебя какие, Данила? Тебе к врачу надо, у тебя, может, воспаление легких уже. Теплее не будет… зима близится. Да и в целом — ты же дичаешь. Разумным следует жить среди разумных, так мы устроены. А тут только йар-хасут шляются. Разве ты с ними ладишь? Чудо, что они тебя до сих пор на запчасти не разобрали.

— Они меня… не замечают. Сначала показывали всякое, пытались на эмоции развести, а потом п-плюнули — не осталось у меня вкусных для них эмоций, вообще нихрена не осталось. Разговаривают при мне прямо, как будто меня нет.

— О чем разговаривают?

— Радуются, что вы подарки их п-принимаете. Значит, придется отдариваться, хотите т-того или нет.

Киваю. Что-то в таком роде я подозревал. Старожилы говорят, богатая выдалась осень в аномалии — дождь из гусениц, яйца лезвоящеров… И всё на халяву! «Кому много дадено — ну просто много дадено» — такова логика администрации, поставленной Бельскими; проще говоря, «дают — бери». Кажется, колонию ждут интересные времена… Ну да это потом.

— Так что не поеду я н-никуда, — шелестит Данила. — Ни с хорошим человеком, ни с плохим… В стену ушел — в стене и останусь.

Пересаживаюсь на холодный пол, покрытый щербатой плиткой. Копирую позу Данилы — руки безвольно свисают с коленей, кисти расслаблены.

— Понимаю тебя, братан. Знал бы ты, как достало это все… Администрация тупорылая, воспитанники — кто буйный, а кто сдался и лапки поднял. Йар-хасут эти еще — кручу-верчу, обмануть хочу. Сыт я по горло, до подбородка. В стену уйти — как… подводная лодка. Чтоб не могли запеленговать. Забери меня к себе в стену, а?

Данила впервые смотрит прямо на меня. Ну еще бы, он ожидал, что я стану его уговаривать — для того и пришел, осознавая это или нет.

— Да так себе оно там, в стене, — говорит он наконец. — Не д-для… живых.

— Ты думаешь?

— Не знаю…

— Вот и я не знаю. Потому что, по-твоему, как оно все работает? Хочешь что-то из себя представлять — надо вливаться в систему, только так можно повлиять хоть на что-нибудь. — Смотри-ка, Андрюха как на меня повлиял, его фразами говорю. — Вот только в системе, какую ты ни возьми… много паскудного в них, в этих системах.

— Да уж.

Немного молчим.

— Я ведь хотел тут все изменить, Данила. Чтобы банда Карлоса, или другая вместо нее, остальных не чморила почем зря. Чтобы в мастерской все урок свой работали, а всё, что сверх — по свободному выбору и за дополнительные плюшки. Чтобы в отрезки только за беспредел вылетали, а не потому, что с лизоблюдами не скорешились. Чтобы инициировавшихся налево не продавали. Чтоб учеба была нормальная, а не эта… игра в имитацию. Только… стоит ли оно того, Данила?

— А ч-чего же не стоит-то?

— А того, что сама система — актив, масса, отрезки — она останется. Тут ничего лучше придумать нельзя. И преступления у каждого за душой — они останутся. Все это паскудство в людях, в смысле в разумных — никуда не денется. Так стоит ли стараться, а? Всё имеет свою цену, и на хрена мне ее платить? Может, лучше и правда в стену, и гори оно все огнем, а?

Я, конечно, комедию для Данилы ломаю… ну почти. Притворяться несложно — не то чтобы таких мыслей у меня на самом деле не возникало.

— Не знаю, Егор, — неуверенно говорит наш добровольный изгнанник. — Наверное, всё-таки стоит п-пробовать. Даже если не получается ничего. Всё равно это лучше, чем даже не п-пытаться. Разумные стоят т-того, чтобы за них бороться.

Улыбаюсь, встаю на ноги, протягиваю Даниле руку.

— Я попытаюсь. Только и ты попытайся, лады? В конце концов, стены везде есть, уйти всегда успеется. В тебе разумные тоже нуждаются. И они, наверное, стоят того, чтобы за них бороться.

Вектра утирает рукавом слезы и обнимает Данилу — умытого, подлеченного, переодетого в новую, не нашего образца полевую форму, с собранными в хвост патлами.

Вот как, спрашивается? Они же оба в браслетах, с Данилы эту штуку не сняли пока, Усольцев бумаги какие-то не дооформил — сейчас заканчивает.

Степка ревниво зыркает на Данилу: ну-ну. Дон Жуан носатый, герой сразу двух френдзон.

Немцов закатывает глаза:

— Будем считать, что я этого не видел. Но, Вектра, еще раз замечу махинации с браслетом — оштрафую на десять баллов. Ведь этот контур ради вашей же, девушек в смысле, безопасности установлен…

Из холла доносятся оживленные голоса и смех. Собираюсь пройти туда, но Данила придерживает меня за рукав:

— П-погоди, Строгач, покажу тебе кой-чего…

Уходим недалеко — в ту самую кладовку, где отрезки разбирались с Немцовым. Приятных воспоминаний мало… но, в конце концов, место как место. И ничего тут не изменилось. Забитые ветхими швабрами и ведрами полки все так же прогибаются под тяжестью хлама. В углу, на запыленном цементном полу, ржавеет гора полупустых банок из-под краски. Пахнет затхлой сыростью. Спрашиваю Данилу:

— На что тут любоваться?

— Присмотрись, — паренек явно нервничает. — Ну, у меня должно было получиться, ты д-должен увидеть!

Пристально вглядываюсь в груды старья и желтоватую от влажности штукатурку — ровным счетом ничего примечательного. Это что, глупая шутка? Или подстава? Вот от кого не ожидал, так это от Данилы-Тормоза… Но тут колония, расслабляться нельзя.

— Не так, — отчаянно шепчет паренек. — Прикрой глаза на пару секунд и п-посмотри как бы мимоходом, не фокусируясь…

Вздыхаю, но делаю как он сказал. Напротив меня, между косыми полками и грудой хлама, проступает контур… похоже на дверь, небрежно нарисованную мелом. Шагаю к ней, кладу руку на символическую ручку — и стена поддается, дверь приоткрывается. Из проема тянет холодом и каменной пылью.

— Эту дверь можешь видеть только т-ты, — поясняет Данила. — Ну и я еще, но меня здесь не будет. За ней много всего, р-разное. Если я верно понимаю, всё это принадлежит твоей семье. Не знаю, п-почему у тебя не было туда доступа. Теперь — есть. Но б-будь осторожен, там местами уже аномалия, и бродят… всякие.

Прикрываю дверь. Любопытно очень, но Данила прав, вылазки на ту сторону — дело серьезное. Да и с йар-хасут не стоит связываться, пока точно не решил, чего хочешь и чем готов расплатиться.

— Спасибо тебе, Данила.

— Ты не должен б-благодарить, — смущается паренек. — Ты мне помог, я тебе должен был… А отсюда не стоит просто так уходить, не рассчитавшись с д-долгами.

В холле весело, шумно и мусорно. Все заставлено бутылками газировки, коробками с пирогами и пончиками, бутербродами с кругляшами розовой колбасы. Алька захотел проставиться напоследок, и Усольцев одолжил ему денег на продукты из города — под первое жалованье. Вопиющее нарушение распорядка, но заезжему опричнику из Чародейского приказа персонал перечить не посмел.

Данила, робея и спотыкаясь, выходит в холл — его встречают приветственным ревом, хлопают по плечу, наперебой угощают.

Я тоже беру пластиковый стаканчик теплой газировки с каким-то эльфийским названием — похоже на наш «Байкал», но травянистый привкус ядренее. Любуюсь оживленными лицами парней и девчонок, без следа привычных уже подавленности и безразличия.

Сегодня праздник — двое из нас безопасно выходят в большой мир. Это общая победа — в отправке послания Усольцеву участвовали все.

Вот только как бы эта первая победа не оказалась и последней. Уже сегодня вечером Бледный, Карлос и Гундрук возвращаются в казарму.