Кому много дано. Книга 1

Глава 20 Меня объегорил Никто!

Лодочник тащит из мусора перекошенную шахматную доску, а потом — мешочек с камнями. Камни самые обычные, такие здесь повсюду под ногами — черные и белые, обкатанные водой до гладкости.

— В какую игру? — уточняю я осторожно, чувствуя, как напрягается спина. — В шашки? Какие правила?

Лодочник, вытряхнув камушки из мешка, пересыпает их из ладони в ладонь. На морщинистой морде — транс, пальцы поглаживают каждый камень с нежностью.

— Вот это приятное, — бормочет он, выхватив белый камень и поднеся его к незрячему глазу, словно способен разглядеть что-то своим бельмом. — Новый год, конфеты, ящик с игрушками… мр-мр-мр… деревянный, с газетой на донышке… канцелярские скрепки… сова с белой посыпкой, зеленая…

Камушек ложится на доску с тихим стуком.

— А это тяжелое, мр-рм… — он катает черный камень между ладонями. — Скорая помощь, ехать в больницу или не соглашаться…

Черный камень встает рядом с белым.

— А тут окончание школы! — белый камень почти подпрыгивает в его руке. — Шампанское на выпускном… — белый.

— Обучение грамоте в земской школе! В двадцать лет! — опять белый, и в голосе слышится чужая радость. — Государев букварь бесплатно для всех!

— А это Великая война началась… — черный камень падает на доску тяжело, со стуком.

— А это пошли с отцом на синематограф! Бородатый гном крутит ручку… — белый легко порхает на свое место.

Лодочник один за одним выкладывает самые обычные камни… И мы со Степкой совершенно другими глазами начинаем смотреть на здешнюю гальку под ногами. Она усыпает берег толстым слоем, хрустит под ботинками.

Ладно, гоблин глядит скорее с недоумением, переминается с ноги на ногу. А вот я… Я тоже начинаю что-то слышать.

Те самые шепоты, бормотание, выдохи. Теперь они складываются в слова. В образы у меня в голове. В пустяковые, смутные картинки — стоит лишь захотеть увидеть или услышать. Цветной ковер на стене с выцветшими розами, тень на ступенях парадного в полдень, выцветшая фотокарточка в треснувшей рамке… «Колька, вынеси попить!», «Нужна гистология», «За многолетнюю службу…» Но гораздо, в сотни раз больше других воспоминаний. Старинных. Древних! Воины рубят друг друга саблями, кровь брызжет на утоптанную землю, уруки в мохнатых шапках скачут по степи на низкорослых конях, плывут струги с парусами по широкой реке…

Моргаю, трясу головой — так с ума сойти можно! В висках начинает пульсировать боль. Что мое — мое. А чужого не надо! Образы и голоса нехотя отступают.

— Здеся все такое? А вот это чего, например? — Степка поддевает носком ботинка угловатый камушек с острым сколом.

— А ну, не топчи, как слон волосатый! — ругается Лодочник, бросаясь к камню. — Это, вишь, с острым краем, хотя и старое, не обтерлось еще… Давно я его искал, по всему берегу ползал… Такие ценятся на особицу!

Подавляю желание всмотреться в этот камушек. «С острым краем»… что-то недоброе в нем чувствуется. Лишнее это сейчас. Задача — выбраться!

Снова перевожу взгляд на доску. Криповый дед выставил камушки в три ряда с каждой стороны — точь-в-точь как для шашек.

— Какие ставки? — спрашиваю прямо.

— Выиграешь — и я вам открою портал, — щерится Лодочник, обнажая редкие желтые зубы. — Проиграешь — не обессудь!

Обвожу взглядом побережье. Теперь сложенные из камней пирамидки, разбросанные повсюду, воспринимаются совершенно иначе. Их десятки, может, сотни — старые и новые, высокие и низкие.

— Да, — кивает слепой карлик, мистически уловив направление моих мыслей. — Они все проиграли. Кто-то хотел, чтобы я его перевез через темную воду… Кто-то — чтоб выпустил обратно наверх.

Судя по количеству пирамидок, этот подболотный чемпион не проигрывал вообще никогда. Тысячи партий, тысячи жизней.

Откашливаюсь, горло пересохло.

— У меня есть несколько вопросов.

— Хватит болтовни, — нетерпеливо машет рукой он, и рукав тулупа шуршит. — Срубишь мой камень — отвечу на твой вопрос. Один камень — один вопрос! Уговор?

Я медлю секунду, потом соглашаюсь:

— Эм… Равновесно. Но всё-таки насчет правил, уважаемый, надо договориться… на берегу, так сказать. Во что играем? В шашки? А может, в поддавки? Откуда я знаю, может, вы только в шашки умеете!

Лодочник подбоченивается, песок сыплется с тулупа мелким дождем:

— Я-то? Во всё умею! У меня, милый мой, не голова, а этот… Как его, ваш… компуктер! Я тут сидючи, преисполнился в познании… Но только смотри мне! — грозит узловатым пальцем, ноготь на котором черный и толстый. — Чтобы игра была настоящая! Без обмана чтоб. Будешь жульничать…

Он выхватывает откуда-то из-под полы двух сушеных раков, панцири блестят в тусклом свете.

— Волшебные, — поясняет Лодочник с гордостью. — Мы с тобой сядем на раков. Кто будет жульничать — того рак клешней цапнет за мягкое место. Согласен?

— Слыш, Никель… Нитка… Короче, братан! — шепчет Степка, подступая ближе. — Хочешь, я на рака сяду вместо тебя? Я, если что, терпеливый, ужас! Меня в детстве осы кусали — даже не пикнул!

Отмахиваюсь, не отрывая взгляда от Лодочника:

— Погоди, Нос. Итак, условия договора! Играем в реально существующую игру, честно: используем собственные силы, подсказками, помощью других не пользуемся. Я выиграл — ты нам открываешь дорогу обратно в наш мир. Вот туда, откуда мы появились. И чтобы времени наверху прошло… ну, скажем, полчаса. Не больше! Я проиграю — я остаюсь здесь навсегда. Ну а если я твой камень срубаю — отвечаешь на мой вопрос. Каждый раз, честно и полно. Уговор, дядя?

— На раках, на раках сидим, — скрипит Лодочник, потирая руки.

— Не могу запретить взрослому йар-хасут посидеть на раке. Ладно, уговор.

Жмем руки: ладонь у карлика твердая, точно старая древесина, с глубокими трещинами-морщинами.

— Играть будем… — торжественно провозглашаю я, выдерживая паузу, — в «Чапаева»!

И начинаю проворно переставлять камни по своему усмотрению.

— Мои белые! — объявляю походя.

— Нечестно! — вопит старик, брызгая слюной. — Нету такой игры! Чичир, куси его немедленно!

Но рак, которого я аккуратно подложил под колено, не двигается. Потому что есть такая игра! Советская классика.

— Объясняю правила, — невозмутимо говорю охреневшему карлику, стараясь говорить медленно и четко. — Тур первый — «солдатики». Задача — сбить камень противника своим камнем, нанеся по своему камню один щелчок, не больше. Если не справился, или если твой камень вылетел за пределы доски — ход переходит противнику. Справился — продолжаешь бить дальше!

И пуляю своим белым камушком по черному ряду, вышибая сразу два. Камни со стуком катятся по земле.

— Нечестно! — голосит Лодочник, изо рта несет затхлостью и тиной. — Хрен тебе, как тебя… Ты, Никто! Не буду в это играть!!! Уй-юй-юй-юй-юй…

Это второй рак вцепился ему прямо в задницу, разрезав волшебной клешней тяжелый тулуп, как бумагу.

— По уговору с меня два вопроса, — напоминаю я спокойно.

— Не буду я отвечать! Ой-ой-ой-ой-ой! Чир, хорош уже, отпусти! Ладно, спрашивай, мучитель!!!

Размышляю, потирая подбородок.

— Сколько лет тут сидишь, лодочник? Точно.

— Сколько-сколько… Давно! Дюжину лет и еще одиннадцать месяцев. До этого мой отец службу нес, а до него — дед.

— А тебе годков сколько? — второй вопрос не менее важен.

— Мне-то? Сорок! Сорок кругленько!

Уже сносно. Я-то начал бояться, что здесь какой-то мистический Харон, помнящий времена древних скифов. Или как в этом мире… древних снага? Но все попроще. Обычный, получается, перевозчик, всего-то сорокалетний мужик. Правда, выглядит плоховато — на все семьдесят. А что у него плотоядный остров в подчинении — это, считай, служебный ресурс.

Играем дальше. Я щелкаю по камням с хирургической точностью.

Лодочник встречает каждый вылет черного камня с доски горестным завыванием, раскачивается взад-вперед. Но протестовать больше не решается — рак его основательно приструнил. Белые уверенно наступают, захватывая один ряд за другим, черные не нанесли ни одного удара — Лодочник даже не пытается.

Расспрашиваю об устройстве мира йар-хасут, мотаю на ус каждое слово. Наконец, черных камней на доске не остается вовсе.

— Второй раунд! «Матросики». Переворачиваем камни обратной стороной.

Во втором раунде я увлекаюсь, прицеливаясь слишком долго — мой собственный камень от сильного щелчка улетает с поля.

Лодочник с торжествующим воплем склоняется над доской, тулуп волочится по земле.

— Сейчас мы тебя, Отросток! Покажу тебе кузькину мать!

— Не грози Южному Централу, Клубень! — парирую я.

Паромщик оказывается на диво опасным соперником — даром что слепой! Пальцы у него чуткие, слух острый. Не следовало давать ему шанса на удар — этак он мне и хода не даст! Как я ему — в прошлом туре. Карлик методично расстреливает ряды белых — не хуже, чем я только что бил по черным! Каждый щелчок выверен. Отвоевывает пару рядов… И почти что третий… Наконец, на доске остается всего один белый камень, сиротливо белеющий на темном дереве.

Степка, бесшумно обойдя карлика сзади, извлекает из-за пояса шип лезвоящера и молча кивает сперва на оружие, а потом на морщинистого йар-хасут. В глазах гоблина — готовность.

Мотаю головой решительно: «Не вздумай!»

И в этот момент черный камень, зацепившись за линию стыка двух половин доски острым углом, подскакивает, кувыркается в воздухе и… теряет приданный импульс, подкатившись к белому вплотную, однако не выбив его с доски.

— «Штыковая атака», — удовлетворенно сообщаю я Лодочнику, тычком по белому камню отправляя черный в стремительный полет за край поля.

— Нету такого правила! — вопит мой обиженный оппонент, хватаясь за голову.

Раки спокойны: есть. Правило законное.

— У меня новый блок вопросов, — извещаю карлика, откидываясь назад, — относительно Договора с йар-хасут одной кхазадской семьи на букву С.

— Ничего не знаю! — восклицает тот поспешно. — Я — простой паромщик! Мелкая сошка!

От щипка клешни притом не орет: правда, не врет.

— Ничего страшного, — успокаиваю, — мне сейчас любая информация сгодится. Рассказывай, что слышал.

Из карлика удается вытянуть следующее. Егорий Строганов в шестнадцатом веке заключил с Нижними Владыками Договор для себя и своих прямых наследников по мужской линии. Договор о первоочередном праве по собственной инициативе совершать то, что называлось равновесными сделками. Это значит — нечто значимое для Строганова могло быть обменено на что-то столь же значимое для Строганова; главы моего рода стали своеобразным мерилом всех вещей в этих краях. Грубо говоря, можно обменять память о первой любви или собственный палец на новое месторождение ценных ресурсов — не потому, что для Владык важны те любовь или палец сами по себе, а потому, что они важны для другой стороны Договора.

Трижды за жизнь каждый из старших Строгановых может затребовать неотклонную сделку — такую, от которой Нижние не имеют права отказаться, как бы им того ни хотелось. Правда, в ответ они сами выставляют цену, и не уплатить ее нельзя уже Строганову — долг красен платежом.

Слушая, я уже подраскатал губу на мировое господство — ведь для меня не имеет особого значения, кто правит каким-нибудь далеким Авалоном, значит, смена тамошнего правительства встанет недорого. Но тут все же выяснилось неприятное обстоятельство: власть Владык и Договора распространяется только на Васюганскую аномалию. То есть даже в колонии я не мог заключать сделки — в аномалию попадала лишь часть ее строений, ныне заброшенных и полуразрушенных.

И вообще, кажется, мои предки предпочитали сделки в области экономики и логистики, методично богатея на продаже леса и магических ингредиентов и обустраивая с помощью йар-хасут торные пути через негостеприимное Васюганье: для себя и для других купцов. Только вот захирели те пути, заросли мхом и осокой.

Ну что же… Новые возможности требовали тщательного осмысления и всестороннего взвешивания. История несчастного Парфена Строганова как бы намекала, что с йар-хасут расслабляться смерти подобно.

Существовали еще дополнительные соглашения к основному Договору — одно из них касалось обмена для других разумных существ, но здесь Лодочник подробностей вовсе не знал, раки не дали соврать.

Между тем белые матросы неумолимо доходят до края доски.

— Теперь, уважаемый, будут «мотоциклисты». Это уже посложнее… Фигурки составные.

Узнав, что камни, из которых я составил фигурки, нужно катать щелчком по доске, Лодочник воспрял духом, даже выпрямился, но тут же и сник. Я расстрелял всех черных, опять не дав ему шанса на ход.

— Ты свою магию используешь! Нечестно! Жульничаешь!

— Я и раньше использовал. Мои силы! Как и договаривались.

Раки бездействуют — все по уговору.

Наш недоделанный Харон чем дальше, тем злее, лицо уже перекошено. Ответы у него всё обрывочнее и всё менее информативные — вытянул я из этого персонажа, что можно было. Пора закругляться.

В это время у меня за плечом раздается нетерпеливое сопение Степки:

— Строга… Нектун… Слушай, а можно я у него кое-чем поинтересуюсь, а? У меня такой вопрос есть! Козырный вопрос, отвечаю! Прямо жжет изнутри!

Кошусь на гоблина с сомнением.

— Ваще конкретный вопрос, братан! Ты не пожалеешь!

— Какой? — спрашиваю устало.

Я это спрашиваю у Степки — с мыслью, что гоблин шепнет мне на ухо конфиденциально.

Но сам Степка это трактует как разрешение задать свой супервопрос прямо сейчас.

И, выпрямившись во весь свой невеликий рост и вытянув в сторону йар-хасут тощий дрожащий палец, торжественно говорит:

— Отвечай как забились! Как! Твое. Настоящее. Имя⁈ Полностью!

Рак у меня под ногой дергается, но не щиплет — вопрос законный. А вот Лодочник взвивается в воздух, точно сжатая пружина! На морщинистой роже — неподдельный ужас и гнев! И это совсем не смешно.

— Не-про-из-но-си-мый вопрос! — скрипит он, точно несмазанные ворота, которые трактором дернули. — Оскорбление паромщика! Нарушение древних обычаев!

Вдали шумно ворочается Карбалык, вода у берега снова вскипает телами адских миног. Берег содрогается.

Степка со страху становится только наглее — и прежде, чем я успеваю что-то сказать или сделать, ляпает громко:

— Забились — мой кореш срубает камень, ты отвечаешь! Про неправильные вопросы базара не было! Камень — вон он валяется, за доской! С темы теперь не соскакивай, дядя! Имя говори, полное имя!

— Уо-о! — ревет Карбалык и гонит высокую волну.

Миноги, щупальца или черт знает что — какие-то черные змеи с оскаленными пастями — выхлестывают на берег десятками, стремительно скользят к нам по мокрой гальке. Лодочник тычет скрюченным пальцем в гоблина, как только что Степка тыкал в него.

— Вот этого наглеца — взять!…Уоу!!! — рак-рефери по имени Чир уже болтается у него между ляжек, вцепившись мертвой хваткой.

Перевернулась доска с грохотом, разлетелись черные и белые камни-воспоминания по всему берегу.

Загораживаю Степку широкой спиной.

— Стоять всем! Нарушение уговора! Ты закончил игру досрочно — проиграл. Значит, должен нас выпустить! Мне воззвать к Низшим, Клубень? Этого хочешь⁈ Они любят, когда их по пустякам дергают?

Паромщик скрипит зубами, машет рукой и в полусотне метров от нас над берегом повисает темное зеркало портала. С той его стороны смутно угадывается линия леса. Обычного леса…

Рак шлепается со штанины Лодочника на землю с мокрым звуком. И…

— Я обещал только открыть путь! — визжит йар-хасут истерично. — Теперь бегите, если сможете! Если успеете!

Пинком отбрасываю атакующую меня миногу — она упругая, верткая, точно садовый шланг под напором. Клацает зубастая пасть в сантиметре от моей ноги — мимо. Но вслед за ней катится и подпрыгивает настоящий вал тварей! Туча существ, извергающихся из мутной воды! Клубок по колено мне, если не выше, стремительный и смертельно опасный.

— Бежи-им, Тсруганув! — вопит сзади Степка панически.

«Ксорее в робгарде!» — идиотская и несвоевременная ассоциация мелькает в голове. Всё-таки очень кстати, что гоблин косноязычный.

Вместо бегства я закручиваю застоявшийся, плотный воздух нижнего мира в тугие вихри — и одним смерчем сношу в сторону ближайших миног, разбрасывая их, как кегли, а вторым… Второй врезается в кучу хлама с оглушительным грохотом.

Спиннинги, остовы складных табуреток, куски палаток, автомобильных покрышек и старых лыж — все добро «баульщика», как метко назвал перевозчика Степка, взлетает в бешеном вихре и разлетается во все стороны — в осоку, в серое низкое небо, в темную воду. Пускай потом ищет по всему берегу!!!

— И-и! — вопит йар-хасут в отчаянии. — МОЕ ИМУЩЕСТВО! Собранное веками!

Бегу к порталу изо всех сил.

Сзади доносится пронзительное верещание, переходящее в отчаянный, полный ярости вопль:

— Владыки! Ни-и-ижние!!! Меня объегорили, унизили, обокрали дочиста! Требую для обидчика смертной кары!!! Немедленно!

Бегу. Еще несколько отчаянных прыжков до спасительного портала.

Вокруг что-то происходит: колеблется даже не воздух, а всё пространство целиком, серое небо, низкий горизонт над рекой — весь этот глубинный мирок содрогается.

Я даже не слухом, а кожей, всем телом чувствую, как паромщику отовсюду, из всех щелей реальности приходит ответ. Равнодушный, или, вернее сказать, деловой ответ:

«КТО?»

— Никто! — вопит в истерике Лодочник, падая на колени. — Некто… Никто! Он сам так назвался!

«НУ И ДУРАК» — отвечает ему нижний мир.

Честно дождавшийся меня у портала Степка судорожно трясет головой: давай! Скорее! Миноги уже близко!

Мы прыгаем в портал одновременно.

…И падаем прямо на набитые жирными черными яйцами мешки — видать, в наше отсутствие активисты не погнушались своими ручками собрать ценный лут. А сейчас им совсем не до этого.

Сейчас Гундрук отчаянно танцует вокруг базальтовой скалы с лезвиями вместо слюдяных наростов — но чертовски подвижной скалы. Карлос, истекая алой кровью, тянет дрожащие руки, пытаясь колдовать что-то полезное. Бледного и вовсе не видно нигде.

— Лезвоящер! — шепотом орет Степка, хватая сразу два мешка. — Его это кладка была, значицца! Не стой столбом, Строгач! Бери хабар — и сваливаем отсюда! Быстро, пока не поздно!