Кому много дано. Книга 1

Глава 21 Мена жизни, пусть и ничтожной

Чудовище усыпано лезвиями — черными, зазубренными, как обсидиан. При каждом движении они скрежещут металлом. Длинный хвост ощетинился серпами по бокам. Лезвия не просто торчат из плоти — они живые.

Мы видим: Гундрук вертится вокруг лезвоящера, с бешеной скоростью орудуя черенком от лопаты. Достает ударами морду и брюхо, уворачивается от смертоносных лап и хвоста. Но две эти боевые машины несопоставимы по ТТХ. Для ящера атаки орка — комариные укусы. У монстра превосходство в силе, броне и вооружении, у орка — разве что в скорости, и то незначительное.

— Не-не-не, даже не думай, Строгач! — сбивчиво частит Степка, вцепившись в мешки. — Эти ушлепки нас кончили бы — как пернуть! Поделом им, пускай передохнут тут, а нам за такой хабар всё спишут! Двигаем отсюда, скорее, Строгач, ну пожалуйста!

Зря он меня почти по имени зовет. Впрочем, кликуху не жалко, пусть тащит мелочь болотная… Неважно сейчас.

Если бы у Гундрука были шансы… но их нет. Немыслимым прыжком уклонившись от удара хвоста, он поскальзывается, падает на спину… И еле блокирует черенком лопаты мощную лапу, из которой торчат клинки. Карлос мечет в чудовище бесполезные ледяные стрелы и валится на колени — в лужу собственной крови.

Да какого черта. Какие ни есть, а они разумные. Разумные против Хтони. Наши разборки — потом!

Воздух сгущается у моих пальцев, свивается в невидимый тугой бич. Хлещу наотмашь — бью по глазам, самому уязвимому месту любой твари. Даже хтонической.

Чудовище воет. Звук не животный, а механический, будто крыло самолета ломается прямо в полете.

Гундрук уже на ногах. Черенок лопаты врезается в кожистую шею ящера. Вой нарастает, переходит в оглушительный скрежет. Гигантский хвост рассекает воздух, как кистень.

Под отчаянный вопль Степки «Сто-о-ой!» я уже бегу вперед. Чем ближе, тем будет хлеще удар. А оружие только свяжет руки.

Тут в аномалии, эфир густой и тяжелый, как мед. Никогда еще не чувствовал столько силы — она распирает, требует выхода.

Две воздушные плети из моих рук вырываются на свободу. Обрушиваю на ящера шквал ударов: по морде, залитой синей кровью, по шее, по лапам-клинкам. Гундрук встраивается в мой ритм. Его стремительные движения и размашисты, и точны — бьет туда, куда я не достаю: в сухожилия, в основания пластин, в места, которые только он чутьем воина угадывает как уязвимые.

Мы наседаем. Морда чудовища — кровавое месиво, атаки теряют уверенность. Ящер со скрежетом пятится. Гундрук с радостным кличем берсерка бросается добивать… и попадает под мощный удар хвоста с шипастым шаром на конце. Тело орка с хрустом складывается пополам, отлетает в болотную мглу.

Чудовище снова прет на меня. Ставлю воздушный щит, чтобы замедлить его, готовлю плеть для нового удара — слабоват воздух против клинков… И тут лезвоящер рушится, как груда металлолома. По счастью, рядом, а не на меня.

За ним стоит раскрасневшийся Степка:

— Ты прикинь, Строгач, у этой твари три позвоночника, три! Я пока скумекал, как оно работает…

Тупо переспрашиваю:

— В смысле, как работает?

— Ну помнишь, Немцов затирал, что тела — они тож механизмы? Вот я и… сломал его. Подшамнил. Слабое место внутри нащупал — и хоп! Когда он сильно уж выгнулся.

— Да ты у нас, Сте… Нос то есть, ящероборец, оказывается…

Проверяю себя — руки-ноги целы, удивительно. Голова кружится, словно с карусели спрыгнул… многовато эфира через себя пропустил.

Остальным не повезло. Карлос уже не бледный — синюшный. К пальцам прилипли осколки льда. Кровь впитывается в болотный грунт. Что он там болтал — «проставлюсь за хабар по полной программе». Проставился — врагу не пожелаешь. Своей же кровушкой. Тут осторожнее надо с обещаниями.

Гундрука отбросило на десяток метров, тело неестественно выгнуто — позвоночник сломан. Но жив еще, лупает зенками — то ли онемел, то ли в шоке. А где Бледный? Ни живого, ни мертвого не видать, редкие кусты далеко просматриваются…

Степка ощупывает мертвого ящера и восторженно орет:

— Вот это козырный хабар-на, что там те яйца! Тут по полтыщи баллов, причем каждому! Будем с тобой Вставшие на Путь, Строгач!

— А эти? — киваю на раскиданные по поляне тела.

— А что — эти? — отмахивается Степка. — Эти уже по-любому не жильцы-на. Чего, слезы по ним лить? Они бы по нам не плакали. Мы их не трогали-на, даже, можно сказать, спасти пытались, но ящер их положил-ять. К нам — никаких, ска, вопросиков.

Никаких, ска, вопросиков… Прикладываю пальцы к шее Карлоса — где-то в глубине еще бьется пульс, слабый и неровный. У Гундрука взгляд расфокусированный, бессмысленный, но веки дергаются.

Степан кругом прав. Мы даже попытались их выручить, что не вышло — не наша вина. Зато хабар наш. Без этих двоих банда вмиг распадется, в колонии легче дышать станет. А мертвый ящер — всем трофеям трофей. Жить да жить…

И чего их жалеть, ять? Отморозки, шпана, причем уже не малолетняя, и даже последнего достоинства негодяев — гордости — у них нет, лижут ботинки администрации за смутные обещания нормальной жизни!

…Наломавшие дров, заброшенные, ожесточившиеся юнцы. Как там говорил Немцов? «Никто из вас не конченый. Тебе причинили много боли, поэтому ты стремишься нести ее другим». Это взрослая позиция… но ведь и я — взрослый. И я — Строганов, это мои владения, все, что здесь происходит — моя ответственность, потому что подвластно мне.

Здесь я решаю, кто будет жить.

Заодно попробую в деле свою настоящую силу. Аэромантия, кажется, отнюдь не самый весомый мой актив в этом мире.

Говорю ясно и внятно:

— Йар-хасут, я, Егор Строганов, обращаюсь к Нижним Владыкам и согласно Договору требую обмена.

Мгновенно появляется понимание, что меня слышат. Уверенно продолжаю:

— Меняю добытые сегодня трофеи на жизни этих двоих.

Голос, который мне отвечает, не имеет источника. Он похож на шелест листвы, журчание воды в ручье, шорох в глубоких подземных недрах:

— Неравновес-сно. Две жизни разумных — в обмен на яйца и труп ящера? Здес-сь этого добра навалом… Плати больше, Строганов.

Но я не лаптем щи хлебаю всё-таки, кое-что успел усвоить:

— Заявляю о равновесности сделки. Эти трофеи для меня — пропуск в лучшее будущее. Эти двое для меня — враги, причем, в общем, довольно ничтожные. Обмен равноценен.

— Ишь, грамотный какой Строганов пошел, — усмехается голос. — Договор знает… однако не целиком. Мену жизни, пусть и ничтожной, два свидетеля должны скреплять. В яс-сном уме и твердой памяти.

А вот в такие детали Лодочник меня не посвятил! Оглядываю Карлоса с Гундруком — оба в отключке. Вот и где Бледный, когда он раз в жизни нужен? Ну да наглость — второе счастье:

— Один свидетель у меня есть, — толкаю вперед Степку. — Засвидетельствуешь сделку?

— Ах-ха, — выдавливает гоблин и бросает на меня затравленный взгляд. Кажется, сейчас я пугаю его сильнее, чем лезвоящер.

— И что с того? Второго-то свидетеля нет.

— Есть. Я буду вторым свидетелем, — доносится вдруг из ольшаника.

Этот голос, в отличие от первого, имеет вполне конкретный источник. А вот и он — плечистый парень, лицо незнакомое. Наверное, старшая группа, мы почти не пересекаемся, вот я их и не знаю. Странно, что ни номера, ни нашивки, да и форма качественная, как нормальная туристическая одежда. Ну да не суть важно сейчас…

— Малая мена засвидетельствована, — бесстрастно шелестит… черт знает что, просто все вокруг. — И свершена.

Земля чпокает и слегка разверзается — туша лезвоящера, мешки и оставшиеся несобранными яйца погружаются в нее, сопровождаемые горестным взглядом Степки.

— Слыхал про такое, но, признаться, не верил толком, — говорит вновь пришедший и протягивает руку для пожатия — сперва мне, а потом и Степке. — Анд…

— Тихо! — обрываю его. — Правил не знаешь? Никаких имен здесь. Будешь… ну, допустим, Боксер.

Крепкий пацан — комплекцией лишь немного уступает мне. Рукопожатие хорошее. сильное.

— Да пожалуйста, — покладисто соглашается пришедший. — Тем более что я и есть боксер… Но ты-то себя назвал, и очень отчетливо.

Усмехаюсь:

— Так то — я… Давай с этими телами разберемся лучше.

Втроем, глядишь, вытащим как-нибудь Гундрука с Карлосом. Раз уж начали их спасать — не бросать же на полдороге…

Бледность Карлоса стала куда более нормальной. Он открывает глаза и хрипит:

— Пить… Воды.

Боксер снимает с пояса и отдает ему фляжку, открутив крышку. Надо же, старшую группу вполне прилично экипируют для выходов, что ж мы таскаемся по аномалии в убогом старье и без снаряги, как лохи педальные…

Гундрук все еще в отключке, но его поза больше не выглядит несовместимой с жизнью. Боксер склоняется над ним, подносит пальцы к вискам.

— Оба в шоке, но, кажись, идти смогут, — поясняет он. — Ща я немного эфира им перелью… Для подкрепления…

Целитель, что ли? Это он удачно зашел…

— Может, ты еще и дорогу к колонии знаешь?

— Ну да, знаю, — улыбка у Боксера славная. — Недалеко… Это прикольная аномалия, заковыристая такая. Вас, понимаешь ли, не просто складкой пространства отделило от группы, а еще и со временным лагом почти в половину секунды… Оттого и браслеты тут не срабатывают — время неровно течет. Как и везде, впрочем. Ты вот знаешь, что вращение планеты постоянно замедляется из-за приливного трения, перераспределения масс в ядре, таяния ледников и еще какой-то фигни? Почти по секунде в год набегает лишней!

Забавно он сказал — будто прям личная трагедия у него из-за этого.

Помогаю Гундруку встать на ноги. Здоровенный орк послушен, словно ребенок… идеальный ребенок, реальные дети капризули те еще. Куда-то идем. Боксер ведет нас уверенно — и скоро выходим на знакомую колею. Отсюда до ворот километра два, не больше.

Гундрук и Карлос топают смирно, как зайчики, чуть за ручки не держатся. Иногда только надо корректировать их курс. Вот интересно, я же только жизни их выменял — а они даже калеками не остались. Им бы, может, инвалидные кресла пошли на пользу, но такого я для них не хотел. Йар-хасут к формулировкам цепляться не стали, дали мне больше, чем я требовал… Как там сказал отец Егора (даже мысленно не называю его своим отцом…) «Допрежь мена всякий раз оборачивалась наилучшим для меня образом. Я возмечтал, что нашел подход к Нижним и они благоволят мне». Есть подозрения, это такая тактика, как у наперсточников — до поры подыгрывать, легко давать желаемое — чтобы потом, в самом главном, кинуть по-крупному.

— А ведь это я лезвоящера сложил-на… — грустно говорит Степка. — А ты его… сменял. На этих угробищ бесполезных. Думаешь, они тебе спасибо скажут, в ножки кланяться будут? Наоборот, уроют, чтобы об их позоре никто не трындел. И меня до кучи, ска. Хотя и пох, я теперь из массы не выберусь…

Давлю порыв отвесить нытику подзатыльник. Неприятно это признавать, но Степка, вообще-то, прав — я его трофеем расплатился. А еще он мне жизнь спас. И ничего не требует взамен.

И ведь мелкий гоблин в местной иерархии никто, и звать его никак. Вмазать по шее пару раз для острастки — и никаких претензий он предъявлять не станет. Но так дела не делаются. Это было бы… неравновесно. Всё имеет свою цену. Во что я ценю собственную жизнь?

Из аномалии мы, по словам Боксера, вышли, так что можно уже обойтись без дурацких кличек. Тем более что момент обязывает.

— Степан, я знаю, я отдал то, что праву было твоим. Но так было правильно. Хабара мы еще с тобой наберем — хоть жопой ешь. А жизни, пусть даже такие — они невозвратные, понимаешь? Ничего, однажды поймешь… А вот за собственное спасение я тебе должен. Великий долг за мной. Слово Строганова.

Степка косится на меня с сомнением — не верит, что ему, обычному гоблину, чем-то будет обязан аристократ. Но ничего, он поймет, что я не шутил, когда придет время.

Когда это время придет, я пока не знаю — а вот мы доходим до ворот колонии без приключений. Охранник с пульта открывает тяжелую калитку, запуская нас в шлюзовой тамбур. Когда дверца почти закрывается, сзади слышится окрик:

— Эй-эй, погодь, нас пусти еще! Заманались с этим придурком, ять, ждать еще тут…

Внешняя дверь ползет назад, и в тамбур вваливаются двое охранников. Между ними — Бледный со скованными за спиной руками. Смазливая эльфийская морда щедро украшена синяками.

— Что с этим деятелем? — спрашиваю у охранника и потом только соображаю, что тот передо мной отчитываться не обязан. Но дядька оказывается разговорчивым и охотно отвечает:

— Да вот, ска, на рывок пошел… Складкой в сторону от группы отнесло, вот и дернулся, тупая башка. А еще активист… сейчас, значит, в отрезки перейдет. Потому что браслеты наши и в аномалии, ять, пашут, мотайте на ус, пацанва, а то бегать потом за вами по этим болотам…

Пожимаю плечами. Бледный низко склонил голову, пряча лицо. Вот уж кого не жаль ни капельки. Рывок — личное дело каждого, но бросать товарищей на съедение лезвоящеру — залет тот еще, эльфяра уже не отмоется. И почему я в детстве читал, будто эльфы отважны и благородны?

Вот только как теперь мы докажем, что сами не пытались бежать? От группы-то мы тоже отбились…

Когда внутренняя дверь шлюза открывается, Боксер наш как-то очень уж расслабленно подходит к посту охраны и кивает на Гундрука с Карлосом, все еще зомбиобразных:

— Вот этих двоих проводите, пожалуйста, в лазарет.

Охранник вытягивается в струнку — комично смотрится с его-то пузом:

— Будет исполнено, ваш бродь!

Оппа… Только сейчас понимаю — то, что я машинально принял за браслет на руке Боксера, в действительности — очень навороченные механические часы. С тремя циферблатами.

Благородие смущенно улыбается и поворачивается к нам со Степкой:

— Я подам рапорт, что повстречал вас при обстоятельствах, никоим образом не напоминающих попытку побега, так что проблем не будет. Наверное. Не знаю местных порядков… Нос, ты сам можешь идти в ваше, как это здесь называется, общежитие? Или я должен выделить тебе сопровождение?

— Нормас, сам дойду, — бурчит Степка.

В теории нужно сопровождение, но у персонала ноги не казенные, чтобы таскаться за воспитанниками на каждый чих, поэтому по территории колонии все ходят сами, если дежурный отпускает. Вообще здесь на многие правила забивают, когда начальство не смотрит — те же поверки с перекличкой не каждое утро, например, а раз в неделю от силы. Это разгильдяйство делает жизнь в колонии вполне выносимой. Воспитанников не особо-то кошмарят — на них всем попросту наплевать.

Боксер обращается ко мне:

— Теперь уже можно представиться, да? Я — Усольцев Андрей Филиппович, поручик. Чародейский приказ.

— А. Восемьсот восемьдесят восемь лет Твери?

— Ага, тверские мы, с Пролетарки. В общем! Макар Ильич меня ввел в курс дела. Я хотел бы с вами поговорить, господин… ну пусть пока будет Строганов.

Смотрю на него в упор:

— Строганов. Только так и никак иначе. Было — и будет. Только не глупо ли теперь нам быть на вы?

Ну что, подчеркнет господин поручик субординацию? Мы с ним конечно, близкого возраста. Но он — на опричной службе, я — хоть и не убийца, однако в размытом статусе. И вообще — мигрант из другого мира. Осадит? Или?..

— И то верно, — улыбается боксер Андрей. — Хтонь-матушка… стирает границы. Ты уверен, Егор? Что ты — Строганов?

— Я уверен. Но тем не менее поговорить нам есть о чем.

— Тоже так думаю. Пошли в административный корпус. Надеюсь, буфет не закрылся еще, а то жрать охота — сил нет. А на ужин мы, кажись, опоздали.