Кому много дано. Книга 1

Глава 19 На берегу очень тихой реки

Портал выплевывает нас… где-то. Просто заканчивается ощущение скольжения, размазанности и — бац! — колени ударяются о землю, в ладони впиваются стебли сухой травы, желудок крутит, точно я на карусели катался.

Вокруг — сумерки. Сумерки и глухие, тихие звуки: шорох, капель, бормотание, шелест волн.

Сумерки, тихие звуки и пейзаж в духе Сальвадора Дали, который мой мозг отказался воспринимать вот так с ходу, без подготовки. Потребовалось поморгать, потереть пятерней лоб, несколько раз обалдело выругаться.

Мы были как бы на том же лесистом болоте, только… вывернутом наизнанку. Или на нем же, но снизу? Зеркально? Черт знает, как сказать правильно!

Здесь текли медленные потоки темной воды, парящие прямо в воздухе, без берегов. Меж них дрейфовали поросшие сохлым кустарником кочки-острова, на один из которых приземлились мы со Степаном.

Небосвод был черный — и оттуда, сверху, спускались корни. Иные корни были огромные, каких у сибирских деревьев попросту не бывает, толщиной с трубопровод. Другие — тонкие, ветвистые корешки, похожие на грязные волосы. Они переплетались, свивались — а некоторые росли не сверху вниз, из беззвездного неба, а снизу вверх — из летающих островков, точно не корни сами, а деревья.

А земли не было. Сомнительной крепости кочки реяли в пустоте, как и потоки воды, а под ними, в далекой пустой глубине, мерцали какие-то переливы, напоминающие северное сияние.

Гравитация, что характерно, была обычная. То есть, соскользнем с кочки, полетим прямо туда… в сияние. Не хотелось бы.

Такой был пейзаж, а рядом, в паре шагов от меня, блевал Степка — не пошла гоблину впрок телепортация.

— Где мы, Его…

— Цыц! — обрываю его, по имени-фамилии меня не зови, понял? По прозвищу максимум. А я тебя буду звать… Ухо. Помнишь, Шайба предупреждал?

Фамилию я у карликов выкупил, но лучше не рисковать — вдруг опять сопрут. «Торговать — по сторонам не зевать», как моя бабушка говорила.

— Чой то — Ухо? — неожиданно возражает гоблин. — Зови тогда — Нос.

Вообще-то я сначала хотел Соплей назвать, но вспомнил, что тут уже есть такой деятель.

— Ладно, Нос так Нос. Мы… э… в нижнем мире. Здесь, по ходу, живут йар-хасут!

— Кто⁈ Чего сосут?

— Нос, ты лучше молчи, рот не открывай. Сам все увидишь. Надо понять, куда нам отсюда двигаться. Найдем местных — узнаем, как на поверхность выбраться… Ну я надеюсь.

Главное, чтобы цену не заломили. Я уже давно понял, что у йар-хасут всё — не бесплатно.

Степан судорожно кивает, с утробным звуком свешивается с края кочки и отправляет последнюю часть своего обеда в полет — туда, в красивую мерцающую бездну. Вот что за… гоблин⁈ Едва успел появиться — нагадил, да еще так развернуто.

— Пошли… Карлик Нос.

— Да не карлик я! Среди гоблы — среднего роста, вообще-то! Даже можно сказать, высокий!

Под Степановы бурные негодования — прозвище Сопливый Нос ему тоже не нравится — прыгаем с островка на островок. Нацелились на ближайшее густое переплетение корней — какая-никакая, а страховка, что земля под ногами не рассыплется.

И вот перед нами кусочек тверди побольше и понадежнее: тут корни сверху и корни снизу, он подвешен на них черт знает где посреди пустоты. Лезем в середину клубка — а что делать, не прыгать же в пропасть или в реку без берегов.

Магию держу наготове: эфира тут много, даже такое ощущение, что с избытком. Не хотелось бы вызвать торнадо и сверзиться! Степан это подтверждает, только вот от его способностей толку никакого. Единственное, гоблин уверил меня, что браслеты в этом странном месте не фурычат вообще. Мертвые куски металла на наших запястьях. Мы просто выпали из реальности, где эти штуки соотносились с каким-либо внешним контуром.

А еще перед тем, как мы двинулись в путь, Степка удивил — извлек из штанины и вручил… стилет? Нормальный такой острый кусок металла неправильной, но удобной формы.

— Это откуда у тебя, блин⁈

— Дык я с дохлых лезвоящеров наколупал, пока не видел никто. Заточек наделаю, потом продам!

— Гхм… Ладно.

Ну какой бардак, а! А если б, когда отрезки прессовали Немцова, у них были заточки? А если бы с бандой Карлоса подрались? Всплыло в памяти флегматичное лицо Бугрова: этот бы нарезал на хлебушек, как пить дать. И не только Антона-Батона.

Тем не менее, ковыряло я взял — пригодится, а там разберемся.

Пробираемся через сплетение корней. Скоро становится ясно, что они образуют проход — этакую галерею. Степка по ней идет во весь рост, я — почти.

Корни поскрипывают и как будто шевелятся; все время кажется, что среди них то блеснет пара глазок, то хвост мелькнет. А присмотришься — никого. В реках без берегов тоже какие-то тени скользят, но рассмотреть их не удалось. Но вроде бы никто не стремится нами поужинать в этих сумерках.

Внезапно Степан, идущий вторым, вскрикивает. Оборачиваюсь — в одной руке сгусток эфира, в другой шип лезвоящера.

В большой «раме», образованной закольцованным длинным корнем, где только что была лишь земля, мерцает портал. В нем — дневной свет, клубится пыль в солнечном луче. На каком-то циклопическом древнем диване сидит толпа гоблинов: в центре старуха в очках, рядом с ней тетка помоложе, по краям еще с десяток гоблинских детей и подростков. Самый мелкий сидит рядом с диваном — на горшке, со спущенными штанами. И все пялятся на нас.

— Э-э? — говорит Степка. — Бабушка?

И…

— Нашего братика по телевизору показывают! — вопит серокожая девочка с кучей мелких косичек, — смотрите! Вон он, вот он! С каким-то угномским уродом! Братик, иди к нам!

— К нам, иди к нам! — начинают орать гоблины наперебой и тянут руки, а бабка в очках улыбается и достает из кармана кофты… шоколадку?

Степка обалдело бросается к порталу… Шмяк! Врезается носом в земляную стену. Никакой солнечной комнаты больше нет — только спресованная корнями земля. Откуда-то доносится ехидный смешок.

— Э-э, чо за хренотень? — гундосит Степка. — Я не понял?

Зато у меня подозрения есть… Тащу его дальше.

Ш-ш-ш… Легчайший шорох, уловимый скорее шестым чувством, нежели слухом, бледный сполох на краю поля зрения — и, дернувшись, я вижу цветное окно уже на ближайшей ко мне стене. И там, в окне… мама? И наша квартира в том, другом мире, и на тумбе около телека… Там, где раньше стояла папина фотография, теперь стоит и моя. Старая, кодаковская. С черной ленточкой в правом нижней углу. Блин! Мама стирает пыль с тумбы, с телевизора, берет фотографию в руки, на глазах слезы…

Да какого черта! Вот откуда это волшебное зеркало может знать, что у нас в той квартире было? Какие обои? Где телевизор стоял? Это же все из моей головы, мои страхи и печали — оно их просто показывает! Не настоящую маму, которая плачет — а мое об этом переживание!

Усилием воли заставляю себя отвернуть лицо от «экрана».

— Нос, идем дальше. Это разводка. От нас просто хотят эмоции получить… бесплатно. А мы так не договаривались!

На этих моих словах волшебное окно гаснет, рассеиваясь водяной пылью, и то, которое начало проступать из воздуха на другой стене, перед Степкой — тоже. Непонятно откуда доносится раздраженное бормотание, точно старуха за стенкой на соседей брюзжит. Ну-ну!

Тащу гоблина вперед. Стены галереи шевелятся, потолок делает вид, что сейчас опустится и раздавит. Сыплется за шиворот земляная крошка. Дальше!

Наконец, мы вываливаемся в круглый зал, у него потолок в порядке, если не считать, что оттуда свисает бахрома сырых корешков. Здесь целых два внушительных, ростовых окна в обрамлении живых рам, и третье — маленькое, диаметром метр с небольшим. Светятся какие-то гнилушки.

В маленьком окне тьма, тронутая лишь невесомой рябью — точно воду в омуте вертикально поставили. Зато в больших…

Пузатый седой гоблин в сером фартуке стоит рядом со станком. Рассуждает: «Эх, хороший парень был Нос! А братва ведь ему пай оставила — за то, что на следствии правильно держался. А он и не знает. Надо бы этот пай матери Носа отдать, да только искать ее где?»

В другом окне — Настя, смартфон прижат к уху. Говорит: «Знаешь… Ты мне очень нравишься. Конечно, он совсем недавно погиб… Но погиб. Поэтому я согласна — давай куда-нибудь сходим. Знаешь, мне ведь все время кажется, что он где-то рядом… Сейчас как крикнет: „НЕТ! Солнышко, я тут! Живой! “ Но молчит…»

Я аж подавился от такой наглости. Не Настиной, а этих вот болотных режиссеров. Им бы мошенниками работать в колл-центре, а не тут в трясине сидеть. Степка снова повелся: кинулся к «своему» окну, едва успел за ухо его схватить.

— За обманом выжатые эмоции, — говорю, —выставлю счет. В соответствии с Договором!

Ростовые окна тут же гаснут, точно мыльная пленка лопнула. На их месте — ничего, голая сырая земля.

Маленькое окно продолжает мерцать особенной чернотой.

— Нам туда, Нос, — указываю я Степке. — Чуешь? Вот это — портал. А то были — так… Журнал «Невеселые картинки». Брехня на постном масле.

— Точняк, чую, — кивает гоблин, — теперь. Вот это свистуны здесь живут, а? Вот как они про дядю Хрюка узнали?

— Давай вообще без имен, Нос. Дядя твой далеко отсюда, конечно, но береженого бог бережет. Готов двигать дальше?

Степка кивает, сжимая оружие.

Вжух! Горки в потустороннем аквапарке — вот на что это похоже.

Степу, конечно, опять тошнит, но хоть не куда-то в бездну. «Кроличья нора» портала схлопывается за спиной, а мы обнаруживаем себя на четвереньках на берегу реки.

Здесь даже не понять толком, под землей ты находишься или на поверхности. Повсюду висит плотный, липкий туман, скрадывающий пространство и звуки. Тихо, лениво плещутся волны: берег заканчивается в метре от нас, начинается мелководье… Или глубоководье… Поди-ка разбери, не попробовав! Торчит из воды густая осока, но я бы не стал делать из этого факта смелых выводов. Может, у нее подводная часть стебля сто метров! Аномалия, знаете ли.

В осоке светят тусклые огоньки: то ли это цветы такие, то ли голодные призраки сидят там в засаде. Под руками — округлые камушки разных цветов: черные, белые, серые.

Пихаю Степку под бок:

— Да хватит уже!

— Не могу, мутит, — ноет гоблин.

— Ну ты хоть не так громко это делай! Такой мелкий, а такой звучный!

— Тоже не могу…

Я уже не один раз пожалел, что дернул Степку с собой: небось не убили бы его отличники! А в этом царстве туманов, шелестов и шепотков гоблин, который шмыгает носом, сплевывает и чешется — неуместен, как шаурма в Третьяковке. Как бы он меня под монастырь не подвел!

Наконец, Степка поднимается на ноги и я тащу его дальше — по тропинке вдоль берега. Она, впрочем, тоже мерцающая. Пунктиром — то есть, то нет.

И вот впереди проступают очертания хижины. Похожа она на огромный ком грязи, прилепившийся к берегу на небольшом каменистом пляже. Рядом, в воде — длинное корявое нечто, в чем я не сразу, однако опознаю лодку-долбленку. Тут же торчит и кривой шест.

— Ого! — шипит Стёпка. — Тут знатный баульщик тулится! Зырь!

— Чего? Нормально говори, Нос.

— Ну это самое! Хозяин здешний, говорю, барахольщик!

Рыбак рыбака видит издалека, ну. Вслед за Степаном я примечаю, что рядом с хижиной разложены горы мелких вещичек, давно заросших грязью. Зажигалки, фляги, куски складных стульев и спиннингов… Кажется, в основании одной из груд торчит даже приклад ружья.

Кстати, о рыбаках.

— Кх-х!

Гоблин подпрыгивает с верещанием, а я нет: в отличие от Степана, который про все забыл при виде груд барахла, я засек и скрюченный силуэт с удочкой у самой воды.

Сгорбленная фигура разворачивается, и на нас взирает сморщенное лицо, напоминающее с трудом пережившее зиму в подвале яблоко.…Нет, не взирает. На глазах у старика бельмы — такие же, как у его собратьев, уже мною встреченных.

— Давно-о… — скрипит он.

— Мир вам, — ляпаю я ему приветствие, непонятно из каких фэнтези-книжек выскочившее не язык. Показалось, что уместно будет. — Что «давно»?

Ответ очевиден, но надо дать пожилому э… пожилому йар-хасут закончить мысль.

— Давно тут никого не было… — хрипит сморщенный карлик.

— Это Нос, — представляю я ошалевшего Степку, — а я… гхм… вы, наверное, и сами знаете, кто я?

— Хи-итрый, — тянет старик, — ну, может, и знаю… Может и чую… Коли так, буду тебя звать Проростком. Никто не ждал — а он, гляди-ка, пророс! Хе-хе-хе!

От Проростка я не в восторге, ну да ладно.

— Отлично, уважаемый. А мы вас будем звать Клубень, — бельмастый карлик, и вправду, очень похож.

— Чего это⁈ — возмущается дед. — Мое имя… э… Лодочником меня звать, в общем!

— А меня тогда звать не Проросток, а… Некто Никто.

Опять же не знаю, отчего я это брякнул. У приятеля в соцсети такой ник был. Претенциозный.

— Ладно, — соглашается дед, пожевав губами. — Равновесно. Меняю Проростка на Некто Никто, а ты меняй Клубня на Лодочника. А то — ишь…

Стёпка тоже хочет что-то сказать, но я пихаю его кулаком: только попробуй! Стой молча!

— Как рыбалка, уважаемый Лодочник? — интересуюсь я.

«Ничто не обходится так дешево и не ценится так дорого, как вежливость». Я думал, что это Геральт из Ривии, но однажды на квизе выяснил, что так говорил Дон Кихот. А Геральт чутка по-другому.

Оба великих воителя были правы, и Лодочнику внимание приятно.

— Давненько уж не было клева, — сетует он. — Вот раньше! У-у! Раньше, случалось, такой улов!

— А кого вы здесь ловите? — не удержавшись, всё же встревает гоблин. — Каких рыбов?

У Степана временами дислалия, давно уж заметил. Когда волнуется. Он говорит, «это у нас имейное».

Лодочник ухмыляется:

— Дык в основном человеков. Раньше еще лаэгрим попадались, а один раз — у-уу! Вот такого урука поймал! Черного, как сом под корягой.

Степан затыкается, а я думаю, как бы лучше сформулировать.

— Что вы говорите! Очень интересно. А откуда они в реке… берутся?

— А кто переплыть сам пытается, — поясняет дед. — Ну и кого Карбалык не схарчит, тех, стало быть, я выуживаю.

— А Карбалык — это кто?

Дед указывает костлявым пальцем куда-то в туман, где темнеет крупный массив, принятый было мною за маленький островок.

— Хэ-хэй, Карбалык!

В ответ остров содрогается. Да и берег содрогается тоже! Потому что дедов Карбалык, что бы это такая за тварь ни была, разинул пасть и ревет! Что-то среднее между «р-р» и «му-у», как десяток турбин от боинга.

Половину тумана сдувает, Степка со страху приседает на корточки. Вдали различима туша, поросшая кустарником и осокой, по бокам два белесых глаза, посередине вот это орало.

Вода в реке начинает бурлить — и в ней точно щупальца замелькали. Прямо на берег сейчас полезут!

— А-а, там осьминоги! — вопит Степан.

— Хорош, Карбалык! — велит Лодочник, и монстры утихомириваются. Гладь реки моментально приходит в безмятежное состояние, и туман наползает снова: как в старой игрушке про зомби против растений.

— Какие еще осьминоги? — недоволен дед. — Откуда у нас в Изгное осьминогам взяться? Миноги, а не осьминоги, тюрик! Но ты их бойся: ногу такому как ты откусят и не подавятся.

Ладно, дедуля продемонстрировал силу. Продолжаю дипломатические маневры:

— А зачем кому-то понадобилось через реку переплывать?

— Вот и я говорю: зачем? — соглашается Лодочник. — Сидели бы тут со мною на бережку. Ан нет: выбраться хотят.

— А с той стороны, — уточняю я, — выход?

Бельма карлика дергаются — даже будто бы трещина прорезается.

— С той стороны — Изгной. Меновые ряды, селения, дворец Хранителей, сердцевина Изгноя… Да ты вроде знать это должен, как тебя? Никто?

Прозвище ему явно не нравится: произнося его, карлик кривится, словно чует какой-то подвох. Но соблюдает уговор.

— Должен, — соглашаюсь я, — просто не понимаю: если там — Изгной, а им надо наружу… То зачем же они туда доплыть пытаются?

Лодочник со значением хмыкает:

— Тут дело тонкое! Что наверху, то и внизу, смекаешь? Самый-то главный, торный выход наружу — он как раз в самой глуби. Соображаете?

«Ну да, — хочется мне сказать, — конечно, соображаю: выход из данжена — в конце данжена». Но удерживаюсь.

Зато Степка кивает:

— Это как если взять рот и жо… — тут я отвешиваю Степану нормального такого леща, и гоблин почти влетает своим гордым носом в кучу барахла.

— Мудрое наблюдение, уважаемый. Но нам бы все же какой-то менее радикальный способ выйти наружу. Не через… гхм… сердцевину Изгноя. Его мы непременно навестим, но не в этот раз. Нужно подготовиться. Зная народ йар-хасут, я уверен, что вам известны… хм… и другие пути наверх, кроме главных.

Бельма старика опять дергаются. Широкие ноздри — тоже. В своем закаменевшем ватнике он напоминает черепаху, которая тянет голову на тонкой шее из панциря.

— Какой-то ты… Неправильный отросток…

— Никто, — напоминаю я, — то есть Некто Никто. Поэтому и неправильный. Ну так что насчет выхода?

— Хи-итрый, — снова тянет старик. — Столько узнал от меня, а о себе ни слова не рассказал. Так не пойдет, отпрыс… тьфу ты… Никто, конечно. Сыграем в игру?

…В игру.