Кому много дано. Книга 1

Глава 15 Водное перемирие

Их пятеро, они полны сил. Нас трое — изможденные, едва держимся на ногах. Но отрезки уже рванули.

Мелькание: Тихон прыгает диким зверем, швыряет Мосю на Батона, выламывает молодую осину — только ветки свистят! Хлещет, крушит, не даёт им вздохнуть и применить магию.

Грохот. Бугров обрушил землю под Карлосом. Тот падает на спину, и его заклинание — ледяная стрела — улетает в небо.

В ушах звенит — это осы Бледного. Откуда только взялись в сентябре⁈ Взмах — отгоняю рой воздушной волной. Спиной чувствую свист кулака Гундрука. Уворачиваюсь в последний миг.

Удар! Это Бугров вдавил эльфа в землю. Тот хлюпается в грязь с жалким визгом.

Гундрук не даёт вздохнуть, снова мчит на меня — тяжёлый, невероятно ловкий. Ему и оружие не нужно — эти кулаки сами по себе дробят кости.

Вихрем закручиваю вокруг него стволы хлипких молодых осин. Деревья хрустят, путаются под ногами орка, лупят его по роже ветками. Тот лишь на мгновение замедляет шаг, затем — без усилия! — выдирает несколько стволов из земли, будто нитки, швыряет их прочь, прыгает ко мне. Отскакиваю в последний миг, чувствуя ветер от чудовищного удара.

От следующего не увернусь. Рука Гундрука уже взлетела в замахе…

И тут — шлепок! Бугров швыряет орку в морду ком мокрой земли. Гундрук на пару секунд теряет ориентацию, слепо шагает вперед. Пользуясь моментом, бью его ступней в колено — будто по скале. Эта боевая машина даже не вздрогнула.

Тогда — вся мана в порыв! Опять закручиваю вокруг противника ураган, толкаю, сбиваю с ног и вжимаю в землю. Но орк, падая, успевает меня схватить — и мы падаем оба.

Сцепившись, катимся по жиже — месиво грязи и ярости. Мои пальцы скользят по его склизкой коже, не могут зацепиться. Он уже сверху — прижимает меня, всей тушей вдавливая в трясину. Грязь заливает нос, уши. Я бью снизу, но удары гасятся о его мышцы, будто о скалу.

Он находит моё горло. Не хватка — тиски. Давление сковывает шею, перекрывает дыхание. В висках стучит кровь, под веками взрываются звёзды. Мир сужается до свирепой орочьей морды.

— Ну все, хорош. Сдавайся, Строгач, — говорит орк неожиданно спокойным, почти дружелюбным тоном и ослабляет хватку на моем горле.

Судорожно вдыхаю и выплевываю ему в харю:

— Нахрен пошел!

Гундрук заносит кулак для удара. И тут над болотом протяжно поет рог. Как в кино, блин!

У орка отменная реакция — кулак замирает на ладонь от моего виска. Миг — он уже на ногах и — не могу поверить своим глазам — протягивает мне руку. Измывается? Не похоже на него, Гундрук жесток, но вроде не подл… Встаю сам — и он не пытается повалить меня обратно.

Кругом вмиг воцарилось перемирие непонятной мне природы. Отрезки на ногах — шипят сквозь зубы, но вроде целы. У Тихона и еще почему-то у Батона рожи вспухли от осиных укусов.

— Все могут идти? — нервно спрашивает Карлос, глядя не на нас, а в браслет. — Вот туда, через осинник, там холм должен быть! Угораздило ж кого-то! Быстро, быстро, идем! Ска, не опоздать бы!

Мои ребята с ним, на удивление, не спорят — все бодро чешут через заросли бок о бок с потрепанной бандой Карлоса. Бугров припадает на левую ногу — Тихон на ходу варганит ему палку из осины.

Негромко спрашиваю:

— Да что, черт возьми, означает этот сигнал?

— Забыл, что ты — новенький, — чешет заросший затылок Тихон. — Короче, инициация это, Строгач. Накрыло кого-то вторым порядком, жестко так. О, волна пошла, чуешь? Жаркая…

Действительно, волна, вернее, вибрация — она идет по воде, которая есть повсюду — в болотной жиже, в воздухе, в растениях… в моем, черт возьми, теле. И вся эта вода дрожит и греется. Неуютно.

— Водник инициируется, — авторитетно заявляет Бледный. — Значит, Кефир или Алька Марков.

— Алька это, — подает вдруг голос Бугров. Все оборачиваются на него, говорящий Бугров — нечастое событие. — Его эфир фонит на всю Ивановскую.

Алька — мой второй сосед. Неприметный такой сутулый парнишка из массы. Номер у него двенадцатый, койка рядом с моей. С площадкой помогал, на мой спецкурс по алгебре заходил пару раз. А больше ничего о нем и не помню, как-то он не отсвечивал. Явно не душа компании.

— Быстрей надо, — суетится Карлос. — Опоздаем — накроет всех. Тихон, это точно короткий путь? Может, срезка какая есть?

Тихон на попытку Карлоса командовать не огрызается, а старательно принюхивается — щупает дорогу, как делал во время рывка. Недоверчиво смотрю на парней, которые пять минут назад мутузили друг друга до полусмерти, а сейчас держатся как одна команда. Вибрация воды нарастает — меня бы вырвало, если бы было, чем. Становится тепло, хочется куртку снять — а до холма еще далеко. Как там Карлос сказал — «накроет всех»? Однако спешим мы к месту инициации, а не прочь от него. А ведь колония рядом, могли бы укрыться за подавляющими магию стенами. И вроде Алька никому из этих ребят даже не друг. Что происходит?

Соображаю сам — вопросы на эту тему враз выдадут во мне чужака. Инициация второго порядка — главное событие в жизни мага. Кажется, случается в среднем у одного из троих-четверых, прочие так и остаются пустоцветами. Процесс крайне опасен и для самого мага, и для окружающих. Это может произойти с каждым из нас, в любой момент. Поэтому все конфликты враз потеряли значение — для Альки каждый из нас сейчас сделает то же, что сделал бы для самого себя.

Жижа под ногами уже ощутимо трясется, кишки крутит, пар в воздухе обжигает, но мы, спотыкаясь и поддерживая друг друга, упрямо рвемся вперед, по указателям в браслетах. Гундрук опять вырывает из земли и тащит на могучих плечах несколько деревьев — на топких местах он перебрасывает их, как гать, и подбирает, когда все заканчивают переход. Сгущаются сумерки. Наступает вечер того дня, когда нас подняли для выхода в Хтонь. Для меня — снова наступает.

А почему мы все-таки вернулись в ту временную точку, из которой ушли на рывок? Об этом подумаю после инициации — с чудесами стоит разбираться по одному.

— Припекает, — жалуется Мося. — Алька что, подмерз и вот так согреться решил… радикально?

На глупую шутку никто не отзывается.

В сумерках вспыхивают красно-синие отсветы мигалок аварийных машин — похоже, они дежурят у самой границы аномалии. На холме — все: воспитанники, опричники, надзиратели. Длинный вон в трениках и шлепках, явно примчался в чем был. Здесь уже жарко, как в парилке — радуюсь, что не сбросил куртку, хоть какая-то теплоизоляция. Насколько видно сквозь пар, никто не толпится бестолково, все образуют круг. Командует хмурый сосредоточенный Немцов:

— Карлов, наконец-то! В охлаждение. Не паникуй, без рывков, спокойно работай. Стихийники, на левый фланг! Батурин, Саратов — сюда и сюда, будете в поддержке! Все вместе: вдох — выдох. Медленнее! Держим контур. Усиливаем Карлова. Так, хорошо. Вбираем выбросы, отводим жар, стабилизируем Маркова. Ровно, плавно! Без паники, нас много, мы справимся. Вдох… выдох.

Сперва чувствую источник диких, неконтролируемых выбросов энергии и потом только вижу в центре круга Альку. Он застыл в неудобной позе, на широко расставленных коленях. Вокруг него — клубы пара, сквозь которые проступают горячие водные вихри. Он весь в ожогах, но боли не чувствует — кажется, вообще ничего не чувствует.

Энергия плавно течет по кругу, поддерживая, стабилизируя и усиливая — сейчас в основном Карлоса. Он медленно, в ритме общего дыхания направляет к Маркову волны холода, не позволяя ему сварить заживо себя, а заодно и всех нас. Звенит в ушах от перепадов давления — это Немцов магичит, отводя от нас раскаленный воздух.

Постепенно нестерпимый жар спадает, становится просто тепло — даже приятно. Уже стемнело — кто-то врубает прожекторы. Все выкладываются по полной, но поток силы остается стабильным. Из носа Карлоса хлещет кровь — и не у него одного. Но мы поддерживаем друг друга, и все хоть и пошатываются, но остаются на ногах.

Наконец Марков плюхается в горячую грязь. К нему тут же кидаются медики с носилками. Один из санитаров обходит круг, распыляя в подставленные ладони пену из баллончика. С наслаждением смазываю ошпаренное паром лицо. Другой раздает пластиковые бутылочки с водой — выпиваю свою в один присест.

Карлоса и еще несколько воспитанников, совсем обессиленных, под руки отводят к машинам. Остальные идут в колонию пешком, и никто не пытается их строить или орать на них. Сейчас мы больше похожи на толпу школьников, возвращающихся с экскурсии, чем на отбывающих наказание преступников. Неестественный жар быстро рассеивается над болотом, сменяясь обычной вечерней свежестью.

Настроение, однако, не праздничное. Ребята и девчонки обмениваются хмурыми взглядами… особенно отрезки. Мимо проходят Аглая с Фредерикой.

— Если и с Алькой так же будет, как с теми тремя! — кипятится Аглая. — Мы что, станем просто терпеть это, как бараны? Ждать своей очереди? Пока то же не сделают с каждым⁈

— Да может, еще ничего с Марковым не сделают, — пытается урезонить подругу гномиха. — Он же масса, и, кажется, из верхней трети рейтинга…

— Боек тоже был массой! И где он теперь?..

Ужасно интересно, о чем они, но сейчас есть более насущный вопрос. Замедляю шаг, дожидаясь Бугрова с Тихоном. Парни едва плетутся в хвосте колонны. Спрашиваю:

— Вы поняли, что это вообще было?

Подсознательно боюсь, что они ответят — а ничего, мол, и не было. Это что тогда получится — я от местного Егора подтекающую крышу унаследовал? Однако Тихон нехотя бормочет:

— Слышал я, короче, бывает здесь такое, и не такое еще. Дед рассказывал… парень один ушел в Васюги на промысел, а вернулся через тринадцать лет. Жена уже давно его оплакала и за другого вышла, дети в лицо не узнают. Клялся, что всего-то ночь по болотам бродил. Может, врал, а сам просто от семьи сбежал. Но, дед говорил, на морду лица тот парень не изменился вообще. Хотя оно всяко могло быть…

— Выходит, нам еще повезло?

— Да как сказать, повезло… — Тихон пожимает плечами. — Через тринадцать лет нас никто бы уже не искал. Вот только меня мать не дождалась бы. Хотя, как знать, может, и так не дождется… Посмотрим, короче, как оно теперь обернется с Алькой.

— Ты о чем?

— Ты чо, не знаешь? А, все время из башки вылетает, что ты новенький, Строгач. Такое чувство, будто ты всегда тут был. Короче, — Тихон нервно оглядывается, — Был у нас такой Боек, так он в апреле инициировался вторым порядком. Потом еще двое, парень и девчонка. Алька четвертый. И никого из тех троих мы после инициации не видели, ни одной весточки не приходило. А ведь даже из острога арестанты могли бы письмецо прислать. И крутился вокруг них такой воспитатель Беня, капец мутный кадр, с каторги к нам переведен типа за примерное поведение. А незадолго до тебя исчез Беня незнамо куда вместе с Тормозом — это парень, который допрежь тебя тринадцатый номер носил.

Открываю рот, чтобы сказать, что видел Тормоза в колонии — и осекаюсь. Вектра просила молчать — она явно за своего друга боялась. И как знать, может, есть чего бояться…

— Бени больше нет, зато Немцов этот нарисовался, — распаляется Тихон. — Убивец, а сидит на облегченном режиме. И всем в душу лезет, от Вставших на путь прикрывает — будто ему на нас не плевать… Не верю я таким добреньким. А если и Алька исчезнет, ни ответа, ни привета? Увезут его в рабство или чего похуже… Нам что, тупо своей очереди ждать, как овцам? Хошь не инициируйся… хотя не то чтобы это от кого-то зависело. Оно, говорят, как накроет — так обратного ходу нет.

Потираю переносицу. Насколько я понял, вообще-то на Тверди инициация второго порядка — лучшее, что может случиться с магом. К пустоцветам отношение пренебрежительное — упустили, мол, ребятки свой шанс на подлинное могущество. А в колонии, наоборот, инициироваться страшно, потому как что происходит потом — неизвестно. А потери легко списать на Хтонь. К примеру, от этого, как его там звали, Тони даже ботинок не осталось, и никакого шухера по этому поводу не видать — дело обычное.

Вспоминаю тупую красную морду начальника колонии Федора Дормидонтыча Беломестных — этот наверняка за малый прайс продаст воспитанников хоть в рабство, хоть на органы. Хотя… по срокам не сходится. Слышал, Беломестных тут с июля, а первый инициированный пропал в апреле. Значит, за этим стоит кто-то другой.

— Слышь, Строгач, — Тихон переходит на шепот. — Кажись, никто нашего рывка не заметил. Ну и ты, эта, не сболтни смотри.

— Я что, похож на идиота — администрации о собственной попытке побега докладывать?

— Да я не про администрацию! Вообще никому, понял? Особенно…

Тихон выразительно указывает глазами на Аглаю. Понимающе мычу что-то вроде «угу». Аглая — одна из отрезков, может быть, даже лидер — я пока не разобрался, она или молчаливый Бугров. И половина парней в колонии слегка в нее влюблены. Среди девчонок есть симпатичные и славные, но Аглая, не прилагая никаких усилий, затмевает всех — такая вот у нее расовая особенность. Но при всем этом мы даже не подумали тогда поискать ее, чтобы взять с собой в рывок. Может, не хотели задерживаться, может, не хотели подвергать риску, а может, понимали, что даже самая крутая девчонка перехода через Хтонь не выдержит. Хотя скорее просто позабыли о ней — думали только о себе.

Мимо нас проходит Карась — насупленный, хмурый. Зыркает исподлобья рыбьими своими глазами — но не говорит ничего, не подходит даже. Только тут соображаю, что мы же напали на надзирателя — и нам до сих пор ничего за это не было. Мы уже в ворота колонии вошли, а браслеты током не бьют, охрана нас в карцер не тащит, идем себе спокойненько вместе со всеми — прямиком к столовой, что не может не радовать. Должно быть, Карась сам, прельстившись добычей, нарушил все возможные регламенты и правила, поэтому о факапе своем докладывать наверх не стал. Просто у нас теперь одним врагом больше.

— Ну вот что, если Алька просто сгинет-на, как раньше Серый, Боек и Яська? — кипятится Тихон. — Нам что, тупо своей очереди ждать, как овцам, короче, перед бойней?

— Ждать ничего не будем, — веско отвечает Бугров. — Если через два дня Алька не объявится — Немцов ответит.

По случаю инициации Маркова объявили два дня внеплановых выходных, что вместе с субботой и воскресеньем дало четыре. Ни в мастерскую, ни на уроки не гоняли. В первый день воспитанники тупо валялись на койках, откисая — на магическом сленге такая резкая слабость называется «откат», обычное дело после перенапряжения. Даже до столовой могли добрести не все, и администрация неожиданно явила свое человеческое лицо, разрешив приносить еду в спальные корпуса.

Наша попытка побега так и осталась незамеченной, а о нападении на себя Карась, по всей видимости, докладывать не стал. Гибель охранника, которого звали Тони, тоже никакой реакции не вызвала — даже фотографию в траурной рамке никто не поставил. Я уже начал подозревать, что Хтонь что-то намутила с памятью о нем, но услышал, как кто-то из персонала поминает покойного недобрым словом, потому что из-за его безответственной гибели пришлось менять утвержденное, удобное всем расписание дежурств; вот что ему стоило предупредить о своих планах письменным заявлением за две недели? Дело в том, что персонал колонии — как и все, насколько я успел разобраться, граждане Государства Российского — делился на две неравные части. Те, кто владел магией, даже и первой ступени, ценились на вес золота. А те, кто магией не владел, стоили недорого.

Книг в спальный корпус воспитанникам почему-то не выдавали — кроме той детской энциклопедии, которую я уже прочитал. Я подумал, что надо бы их потребовать — наверняка по уставу это положено; да кстати и с самим уставом стоит ознакомиться, а то почему один Немцов козыряет его знанием. Но после стояния на холме сил качать права не было, и я черпал знания о мире, куда меня занесло, из телепрограмм и разговоров с ребятами.

Тихон после рывка проникся ко мне доверием и охотно выложил свою историю. Оказывается, его семья, Уваловы, хоть и не были дворянами, а считали себя древним родом. Дар особым образом чувствовать Хтонь передавался от отца к сыну. При старых Строгановых, то есть моих предках, Уваловы процветали — только они могли попасть в некоторые особенные места Васюганской аномалии. А дорвавшиеся до управления Бельские стали промысловиков теснить; понавводили своих регламентов и объявили промысел Уваловых незаконным. На самом деле Увалова-старшего постоянно пытались охмурить, обещая золотые горы, если он откроет доступ к некоторым из своих угодий. Тот отказывался, а однажды спустил на переговорщиков собак, заставив убегать со двора в рваных штанах. И когда шестнадцатилетний Тихон попался с хабаром на выходе из аномалии, его отцу поставили ультиматум: либо он показывает тайные тропы, либо его сын отвечает по всей строгости закона.

— Батя мой — кремень, — с гордостью говорил Тихон. — Даже не ответил ничего этим гадам, а только подошел к дверям псарни и выразительно так руку на задвижку положил. Ну, мне и впаяли срок по полной программе… А нехрен на Уваловские угодья зариться! Что наше — то наше…

Никита Бугров сидел с нами, но по обыкновению молчал, уставившись куда-то в пространство. Разговорчивый Тихон рассказал его историю за него.

— Никитос-то наш сам с Тамбовщины. Из крестьян, на селе вырос, с детства по земле работал. А по выходным — на мопед и на дискотеку в уезд, меситься с тамошними. Вот однажды парни с уезда злобу на Никитоса затаили и явились, короче, в село, разбираться. Подгадали еще, чтоб Никитос один был в поле против их пятерых. Тогда у него и случилась инициация первого порядка… Уездных всей артелью потом из земли выкапывали, хорошо, неглубоко увязли, живы остались. А Никитоса в Коломенское магическое училище определили. Кабы сложилось — был бы сейчас господин государев опричник…

Бугров невесело ухмыляется. Пытаюсь представить его в черно-белой опричной форме — и не могу. Не вяжутся у меня его рожа, просящая кирпича, и руки-грабли со всеми этими эполетами, аксельбантами и шелковыми перчатками.

— Но фишка легла по-другому, — продолжает Тихон. — На курсе тройка аристократов была. Из мелких, видимо — тех, кто породовитее, в Можайское отправляют. Но домашние учителя магии у них были, так что колдовали они покруче земского быдла. Вот и стали над Никитосом куражиться — думали, ему на их заклиналки ответить нечем, потому что откуда он в коридорах землю возьмет. А Никитос терпилой не захотел быть. Спер где-то негатор и черенок от лопаты. Как его прижали в душевой — негатор врубил и отделал этих дворянчиков по-свойски, значит, по-крестьянски. Они потом помоиться не хотели — по понятиям доложились куратору, что вот так, мол, неудачно упали с лестницы, все трое. Но не прокатило — одному из них Никитос так харю разнес, что вся опричная медицина ее не собрала взад как было. Лицевой нерв повредился, такое что-то. Ну, папаша этого аристократа Никитоса на малолетку и упек.

Бугров улыбается краешком рта — гордится, видать, своими подвигами.

К нам подходит Аглая — вся на взводе, как пружинка.

— Дело — труба, — сообщает девушка то, что все и без нее прекрасно чувствуют. — Третьи сутки пошли. От Альки ни словечка, все запросы хотя бы на видеоконтакт нам отклоняют. И Немцов, зараза, только сейчас отошел от него.

— Почем ты знаешь? — интересуется Тихон.

— Слышала, как Таня-Ваня с техничкой трепалась. Эта дурында, в смысле Таня-Ваня, а не техничка, глаз на Немцова положила, вот и следит, куда он ходит. Совсем сдурела баба от одиночества — говорит, не беда что убивец, зато холостой… Еще сказала, он на ночное дежурство к вам выйдет.

Таня-Ваня, официально Татьяна Ивановна — воспитательница «Веди», то есть женской группы. Действительно, женщина в отчаянном возрасте. И весьма разговорчивая, что нам на руку.

— Если завтра Альку увезут, — горячится Аглая, — мы его никогда больше не увидим. Писем от него не будет, как от тех троих. Что, мужчины, так и будем ничего не делать? Тупо ждать, когда придет наша очередь?

— Не кипишуй, — осаживает ее Бугров. — У нас все на мази. Сегодня ночью мы с Немцовым… поговорим.

— Да чего толку в ваших разговорах в пользу бедных? — не унимается Аглая. — Он же маг второй ступени, он вас по стенке размажет своим давлением, вот и весь разговор!

— Не размажет, — когда говорит Бугров, замолкают все. — Степка сам ссыт на дело идти, но нам подсобил. Тут в подсобке негатор старый установлен, к общей системе не подключенный. Степка его и оживил — на часок заряда хватит. А больше нам не понадобится. Пару наручников я давно уже подрезал и припрятал. Придется господину воспитателю поговорить с нами по душам. Только не как он это любит. На наших условиях.