Кому много дано. Книга 1

Глава 17 Я никому ничего не должен

Утро начинается не с кофе.

— Егор, назови полное имя батюшки правящего Государя, — говорит через трубу Немцов. Это вместо «здрасьте».

А как, действительно? Нынешний — Иоанн Иоаннович, значит, батя у него Иоанн, но как дальше? «Свобода — это забыть отчество тирана», некстати всплывает в голове. Но здесь эдакой фрондой лучше не бравировать.

— Только не делай снова вид, будто связь пропадает, — советует Немцов. — Послушай, у нас это не преступление. Душ из вашего мира на Тверди хватает. Как вы это называете… вселенцы? проваленцы?

По ходу, нет смысла отпираться.

— Попаданцы.

— Да, это слово. Ты пойми: про вас тут, кому надо, знают. Государство Российское вас рассматривает как… ну, как экзотический ресурс. Такие как ты — всегда любопытные ребята с потенциалом. С вами не борются и не преследуют, наоборот — обычно стремятся взять на службу. Я думаю, должно быть специальное… бюро, которое этим занимается. И в твоем случае меня волнует один вопрос. Егор, это же все означает, что ты не убивал Александера фон Бахмана?

Признаюсь:

— Я этого Александера даже никогда не видел… в реальности. Хэ зэ, что они не поделили со… здешним Егором.

— «Хэ зэ», — повторяет Немцов. — Вроде бы ничего особенного, но у нас так не говорят. Однако знавал я девицу, которая часто вворачивала такие фразочки…

— Здесь есть девушка из моего мира? Что с ней? Ей требуется помощь?

— Во-от, она бы отреагировала так же, — труба передает усмешку в голове Немцова. — Нет, кому-кому, а ей теперь ничья помощь не требуется. Она обрела свое место в нашем мире. А вот ты — еще нет. И этому я обязан оказать содействие, даже не ради тебя. Можно считать это малой частью искупления моих собственных поступков. Егор, ты не должен отбывать наказание за то, чего не совершал.

— Есть способ обжаловать судебный приговор?

— Придется действовать иначе. Такого рода истории не афишируются. Но у меня есть надежные знакомые в опричнине — одному из них мы и отправили весточку. Полагаю, доказать свое… нездешнее происхождение тебе будет нетрудно. Тогда официальные инстанции зафиксируют смерть приговоренного Егора Строганова — она же в самом деле случилась. И выдадут некоему юному аэроманту документы на новую фамилию.

— На новую фамилию? Но ведь Строганов — моя фамилия!

— Не в этом мире, Егор. Сдается мне, вокруг наследства Строгановых плетутся такие интриги, аж шуба заворачивается. И это не твоя война. Мой тебе совет — начать с чистого листа. Ты — аэромант, необученный, но перспективный. Маги — элита нашего мира, так что без куска хлеба с маслом и икрой не останешься. Ну а наследство… Полагаю, его можно принять только в полном объеме — включая приговор за убийство. Тебе это надо?

Пожимаю плечами, забыв, что собеседник меня не видит. Действительно, о чем тут, блин, думать-то, чего рассусоливать? Я же недавно в побег рванул через Хтонь, лишь бы выбраться из этой паршивой колонии. А тут не требуется ни блужданий по заколдованному болоту, ни снятия браслетов через мутных Тихоновых знакомых. Все легально, официально, без превозмогания. На государеву службу поступить или уйти на вольные хлеба — это уже можно потом решить, по ходу пьесы.

Вот только… не слишком ли гладко все складывается? Точно ли я могу Немцову доверять? Что я вообще о нем знаю?

— Макар Ильич, а можно личный вопрос?

— Можно, — отвечает Немцов после небольшой паузы.

— Вот вы говорите, у вас «надежные знакомые в опричнине» — типа, не все такие, как Карась или Дормидонтыч. А почему тогда сами вы чалитесь в зачуханной колонии с дурным начальством, вот в карцере сидите даже?

— Потому что я убил разумного, Егор, — голос Немцова спокойный и серьезный. — Преднамеренно, хладнокровно и жестоко. Не в бою, а… специально. Я в тот момент искренне видел в том человеке воплощение вселенского зла, не сомневался, что право имею… «Я иду с мечем, судия» — знаешь такой палиндром? — он невесело усмехается. — Именно так открывается дорога большому злу, когда начинаешь считать себя судией. Поэтому я здесь за дело. В отличие от тебя. И твою ситуацию попытаюсь исправить… раз уж мою исправлять поздно.

— Спасибо за искренность, Макар Ильич. И за предложение. Я обдумаю его.

— Конечно. Время есть — Усольцев здесь будет самое раннее дня через три. И сразу можно будет инициировать процесс твоего освобождения… Я надеюсь.

Упражнения я давно закончил и теперь просто выдыхаю, сидя на лавочке. Здорово после карцера вволю позаниматься на свежем воздухе! Это мощное тело не так уж просто довести до приятного состояния мышечной усталости, но сегодня с задачей я справился.

Через двор шествует Карлос — большинство его прихвостней, как обычно, семенят за ним, Мося тащит неизменную термокружку. Быстрым шагом проходят Тихон и Бугров — глядят исподлобья, руки глубоко в карманах. На крыльце Аглая что-то рассказывает подругам — жестикулирует слишком оживленно и смеется неестественно громко, истерично слегка.

Индикатор рейтинга на браслете ушел в красное. Значит, я теперь тоже официально «отрезок».

А еще через двор идет Гундрук, на ходу читая учебник. Странное, на самом-то деле, зрелище — урук, стремящийся к хорошим отметкам и рейтингу за примерное поведение. Когда я только сюда попал, воспринимал все как должное, но теперь успел вникнуть в местную специфику и понял, что Гундрук — самое странное из всего, что я видел на Тверди. Народ урук-хай известен безбашенностью и презрением к законам и правилам, а этот… Чем только его Карлос купил?

Впрочем, не о том думаю. Надо, конечно, принимать предложение Немцова. Ничего-то я всем этим балбесам не должен. Сами накосячили — пускай сами и отбывают наказание. Не так уж тут, если вдуматься, невыносимо. С бардаком в мастерской и с этими хрен знает куда вербовщиками они вполне могут разобраться, если организуются — не дети, чай. Приложат усилия — выкарабкаются в нормальную жизнь, а не приложат — сами себе злобные буратино. Мне-то оно зачем? Вот, я отрезков уже почти за товарищей держал, а как они в той кладовке перекинулись в дичь… Выйду на свободу и буду вспоминать первые недели в этом мире как досадный курьез.

Но все имеет свою цену. Отдать требуется только одно: фамилию, ну и то, что с ней связано. И не сказать, что поколения земных предков сейчас смотрят на меня с немым укором. Деды и прадеды через кровавую мясорубку двадцатого века прошли. Конечно, они предпочли бы, чтоб их потомок не мотал срок за чужие грехи, а называется пускай хоть горшком.

Только здесь… посложнее. И не в сокровищах дело, от которых мою ветвь рода Строгановых, кажется, все равно оттеснили. Сокровища я и сам заработаю, благо голова на месте и руки тоже, а впридачу еще и магия. Другое интересно. Как там сказала, дыша духами и туманами, кикимора Лозысян? «До нас доносилось, что род Заключивших Договор прервался. Но я вижу, это не так. И я так же вижу, что ты… не тот. Одинокий. Слабый. Тебя действительно все равно что нет… И договор почти разорван».

Но я настоял, что я есть — и что я Строганов. И если я откажусь от фамилии — то и от Договора с Нижними Владыками, в чем бы он ни состоял, тоже. Нутром чую — это уникальная фишка, второго выхода на что-то подобное не будет. Проживи хоть тыщу жизней в тыще миров — не будет.

И, может, не особо мне и нужен тот Договор. Но что-то во мне противится тому, чтобы от него отказаться. Что мое — мое.

На площадку выходит орчаночка Вектра, на ходу высоко подбрасывает резиновый мячик — и тут же ловит в ладони. Улыбается бледному осеннему солнышку. Длинные острые уши утыканы медными колечками — девочкам небольшие украшения разрешают.

А ведь я дал слово Вектре разузнать о судьбе ее другана Данилы-Тормоза. Быть может, наш рывок потому и не выгорел, что я обещание не выполнил… то есть — не закрыл долг. Не удивлюсь, если в этом странном месте работают именно такие правила.

Говорю мягко — Вектра девушка нервная, не напугать бы:

— Я кое-что для тебя узнал.

Обстоятельства, при которых Данила вышел давеча из стены, описываю размыто — мол, что-то понадобилось, я попросил, он сделал, и больше я его не видел. В остальном — всё как запомнил. Спрашиваю:

— Не знаешь, что у Данилы могло быть спрятано под тумбочкой? Плоское, размером примерно с книгу.

— Тетрадь у него была, — Вектра нервным жестом убирает волосы за ухо. — Он все время двери рисовал.

— Данила выглядел испуганным. От всего шарахался. Как думаешь, что могло его настолько сильно напугать?

— Да что угодно. Понимаешь, Строгач, Данька художник у нас — не боец. Не как ты. Постоять за себя не умел никогда. Сюда вот так же загремел — запугали его бандосы, заставили на себя работать, двери им разные открывать. И здесь он тоже всего боялся. Мечтал нарисовать такую дверь, через которую сможет уйти.

— В смысле — сбежать из колонии?

— На побег тоже кураж нужен… Кажется, он мечтал просто уйти. Вообще. Его иногда трудно понять. Пожалуйста, Строгач, если он еще появится, вещи свои будет искать или еще что — расспросишь его?

— Конечно, Вектра, о чем речь. Я же слово тебе дал.

Девушка слабо улыбается — и не уходит. Косится на меня робко — не прогоню ли? Я сперва полагал, что с этим Данилой они — пара. Но вряд ли. Ни одна женщина не станет говорить в таком покровительственном тоне о мужчине, в которого влюблена.

Вектра — очень красивая девушка, робкая, грациозная, нежная. Нетипично для орчанки — впрочем, она же полукровка. В чертах лица это сказывается — массивная челюсть, большой рот и широкие ноздри, все слегка своеобразно, но очень гармонично. Фигурка под формой ладная, крепкая. Кожа светло-оливкового цвета, глазища янтарные, копна каштановых волос едва прикрывает шею. И как такую экзотическую пташку занесло в это безотрадное место? Впрочем, зачем гадать, когда можно просто спросить.

— Как ты здесь оказалась?

Вектра неуверенно улыбается, потом начинает рассказывать.

Ее мать придерживалась свободных нравов и рожала от разных мужчин — несколько раз от снага и один раз от человека. Полукровки — огромная редкость, поэтому существование Вектры… не планировалось. Но случилось. Она появилась на свет одна, без братьев и сестер, так что росла между двух групп сиблингов — старше и младше ее. Отец оказался человеком порядочным и помогал деньгами ребенку от «сибирского брака» — так здесь издавна называют сожительство людей со снага. На этот доход семейство и жило.

Вектра отличалась от братьев и сестер так сильно, что они даже не обижали ее — просто не трогали, тем более что отец настоял, чтобы у его дочери была своя комната. Из-за одиночества девочка увлеклась общением с искусственными интеллектами, изучала алгоритмы и немного программировала. Ее инициация прошла без шума и спецэффектов — она просто мечтала о более тесном общении со своими единственными друзьями, и однажды эта мечта исполнилась. Она стала чувствовать алгоритмы и научилась с ними договариваться.

Тринадцатилетняя Вектра зашла в систему крупного банка — и перевела деньги богатых вкладчиков бедным. Служба безопасности отключила сервера за четверть часа, но девочка уже перешла к другим развлечениям. Три дня она вскрывала и выкладывала в общий доступ секретные архивы, рушила биржевые индексы и переводила деньги богачей благотворительным обществам. А потом в их домик на окраине вломился опричный спецназ.

На суде только малолетство ее и спасло — шмакодявка нанесла экономике Государства урон, сравнимый с затратами на небольшую войну. Взрослого за такое казнили бы, а Вектра попала в систему — и вот теперь здесь.

Давлю порыв дружески положить девушке руку на плечо — плавали-знаем. Вместо этого говорю:

— Послушай, ну ты же была совсем ребенком и не осознавала последствий своих действий. А чего ты хочешь теперь?

— В смысле — чего хочу?

— Ты ведь можешь не только взламывать, но и создавать прекрасно работающие системы, которые сделают лучше жизнь людей… то есть разумных… во всем Государстве. И тебе это принесло бы уважение и богатство. За такого эксперта все айти-компании передерутся! — надеюсь, здесь есть айти-компании. — Разве ты этого не хочешь?

— Мало ли чего я хочу? — грустно улыбается Вектра. — На одном даре далеко не уедешь, учиться надо, а кто мне позволит учиться программированию? Развивать умение, которое уже нанесло столько вреда? Разве что я встану на путь исправления. Но для этого здесь нужно… сам понимаешь.

И хотелось бы пообещать девушке, что я наведу в колонии порядок. Добьюсь, что степень исправления воспитанника будет определяться его реальными успехами в учебе и общественно-полезной работе, а не обогащением прощелыги Шнифта и тех, кто с ним в доле. Но это было бы нечестно — я же решил принять предложение Немцова и начать новую жизнь, а их всех оставить разбираться с проблемами самостоятельно.

Но хотя бы уже данное слово я сдержу — отловлю Данилу и узнаю, как и почему он прячется в стенах. Чтоб выманить его, надо, наверное, найти то, что искал он сам — тетрадь эту. Но как это сделать?

На выходе из столовой ко мне подходит Тихон и, пряча глаза, бормочет:

— Слышь, Строгач, ты эта… не держи зла. Момент, короче, отчаянный был. Я-то думал, ты внутри себя, типа, уже отрезок. Боялся, это нам тебя придется придерживать, ты же… убивец. А ты, наоборот, жестко вписался за Немцова этого. Вот я и… Не прав был. Прости.

Кривлю губы. И что мне делать с этим недоумком и его извинениями? По-хорошему, послать бы его, но да какая теперь разница? А впрочем, нюхач, пожалуй, может еще пригодиться. Говорю:

— Ты, Тишка, накосячил… как ты выражаешься, жестко накосячил. Бить своего в спину — это залет.

— Да сам знаю, зашкварился… Ну прости, Строгач. Смысл какой нам быть в разладе? Чалиться тут еще незнамо сколько, когда-то в другой раз выпадет шанс на рывок?

Ну это, положим, кому чалиться незнамо сколько, а кому скоро на выход по ковровой дорожке… Но в чем-то Тихон прав. Смысл на него сердиться? Никакого. Лучше его использовать для пользы дела.

— Ладно, не буду зла держать. Но за тобой малый долг.

— Конечно, Строгач! — по морде Тихона расплывается улыбка. — Когда скажешь, тогда и отдам.

— А вот прямо сейчас и отдашь. У тебя же не только на тропы чутье, вещи тоже можешь искать… по следу какому-нибудь?

— С вещами похуже, но если недалеко унесли — разыщу.

— Да куда тут далеко уносить… Пойдем-ка в казарму. Под моей тумбочкой тетрадка хранилась. Надо понять, где она теперь.

Через четверть часа Тихон, счастливый, что так легко расквитался с долгом, показывает на тумбочку в другом конце казармы:

— Вот там теперь твоя тетрадка.

— А тумбочка чья?

— Известно чья. Моськина. Ну все, квиты мы, Строгач?

— Квиты, квиты, иди уже.

С Мосей я разберусь и без подмоги — надо только выждать, когда он отделится от банды Карлоса. Это нетрудно — снага у них на положении шестерки, его вечно гоняют то за чаем, то еще за чем. Подлавливаю его в тупичке возле той самой достопамятной кладовки:

— Слышь, Мося, разговор есть.

Снага весь подбирается:

— Чего тебе, Строгач?

Говорю спокойно, почти доброжелательно:

— Ты тетрадку Тормоза себе приныкал. По-хорошему предлагаю — отдай. Не твоя же.

— Ну так и не твоя! — не теряется Мося. — С чего тебе отдавать ее?

В чем-то, к сожалению, мелкий паршивец прав. Забавно — черты лица у него те же, что у Вектры, только грубее, чуть иначе вылеплены… и как же противно смотрятся. И запах тела — у нее как от свежескошенной травы, а у этого говнюка — как от компостной ямы. И все же есть что-то общее.

Неожиданно в голову мне приходит вот что: если меня, попаданца, выпустят, то Мосю… осудят за убийство Егора? Вот будет сюрприз для мелкого шныря. Ему ведь, кажется, и сидеть недолго осталось.

— Вот как порешим, Строгач, — набирается окаянства Моська. — Мне эти Тормозовы художества все равно без надобности. Отдам тебе тетрадь за малый долг. Завтра в мастерской два амулета сверх урока зарядишь. Только эта, — снага переходит на громкий шепот, — не Шнифту их отдавай, а прямо мне в руки, чтоб Карлос не видел, лады?

Усмехаюсь. Если бы я вел курс интриги, оценки бы ставил в мегамоськах… троечникам. Отличникам — в гигамоськах.

— Лады, — отвечаю. — Только сделаем так: ты мне прямо сейчас отдаешь тетрадь, а я за это не говорю Шнифту и Карлосу, что ты у них за спиной свои мутки крутишь.

— Я? Да ты чо? Какие мутки? Кто тебе такое сказал-на?

— Вот ты сам сейчас и сказал, балда… Все, некогда мне с тобой. Тетрадь неси. А за это вот что тебе от меня будет — ничего не будет.

Пять минут спустя сижу на своей койке и листаю тетрадь. Данила-Тормоз, похоже, действительно художник от бога. Правда, тема его интересует только одна: двери. Каких только дверей Данила не рисовал. Есть тут и парадные, двустворчатые, богато украшенные, и крохотные, загадочные, словно бы ведущие в волшебные земли, и технологичные офисные, и обшарпанные, обитые дерматином, каких полно в любой панельке.

А предшественник мой по счастливому номеру, похоже, всерьез мечтал о бегстве. Не о побеге из колонии — об уходе… куда угодно.

Аккуратно, чтобы не повредить работу художника, разгибаю скобу, сшивающую тетрадь, и извлекаю срединный лист — изображение массивных крепостных ворот. Закрепляю рисунок над изголовьем своей койки, а саму тетрадь убираю в тумбочку. На такую приманку наш беглец должен клюнуть. Главное — не проспать.

Впрочем, сна ни в одном глазу. После отбоя ворочаюсь в койке, которая вдруг как будто стала еще неудобнее, чем прежде. Ведь если план Немцова выгорит, недолго мне еще спать на этом убогом ватном матрасе. Впереди — новый неизведанный мир. Отчего же я не рад, почему как будто гложет что-то? В гробу я видал все эти стремные болотные тайны, — какой-то Договор, какие-то обмены… И уж тем более наплевать на юных балбесов, которые вразнобой похрапывают на соседних койках. Да и на балбесок в соседнем корпусе плевать точно так же, даже если они сисястые или, допустим, большеглазые — мне-то что? Откуда это дурацкое ощущение, что я будто перед кем-то за них отвечаю? Наверное, картошку недоваренную подали к ужину, отсюда этот дискомфорт. Ну неоткуда же больше ему взяться!

Меняется освещение. На стене напротив появляется тень. Прикрываю глаза — наполовину, чтоб незаметно наблюдать. Как в прошлый раз, Данила выходит из стены и крадется к моей тумбочке. Слышу его прерывистое дыхание, чувствую запах строительной пыли. Уличив момент, хватаю парнишку за руку повыше локтя. Я и в прошлый его визит мог бы сделать это — но тогда ночной гость казался призраком.

Данила-Тормоз не орет — просто цепенеет от ужаса. Подмигиваю ему и прикладываю палец к губам, потом шепчу:

— Не бойся, Данила. Я ничего тебе не сделаю. Надо поговорить. За тебя подруга переживает, Вектра, помнишь такую? Пойдем-ка в душевую, перетрем. Да не трясись ты, сказал же — не трону.

Тащу слабо упирающегося парнишку в наш санузел — дверь прямо из спальни, можно не тревожить дежурного в холле. Сажусь на широкий подоконник, покрытый облупившейся белой краской. Окно за моей спиной не только зарешечено, но и замазано белой краской — оберегает целомудрие воспитанников колонии. Плечо Данилы пока не выпускаю — помню, как шустро он уходит в стены.

Здесь уже можно спокойно говорить в голос:

— Ну, полно тебе, Данила, не бойся. Мы ведь знакомы уже, меня Егором зовут. И я не успел тебя поблагодарить за то, что в прошлый раз вызволил. Все правильно сделал, а то едва до беды не дошло. Вектра за тебя волнуется, просила узнать, что с тобой, не нужна ли помощь.

— Мне-то как раз не нужна помощь, — шелестит Данила. Я уж опасался, что он онемел там в стене у себя. — Я помог себе сам. Это Вектре нужна помощь. Вам всем нужна. За вами охотятся. И никто вас не защитит.

— Ты о ком, Данила? О вербовщиках? Расскажи, что с тобой случилось. Может, это как-то поможет и остальным.

Парень шмыгает носом, косится на меня недоверчиво из-под лохматой челки. Вырваться не пытается: какой-то совсем малахольный.

— Ты же единственный, кто нам может помочь, — внушаю ему. — Здесь только слухи непонятные ходят про этих самых вербовщиков — а ты, получается, лично столкнулся? Расскажи! Это всем надо знать.

Данила решается. Но если честно… Рассказ оказывается похож на бред конспиролога, «теорию заговора». И сам Данила не производит впечатление сохранившего адекватность.

Согласно его сбивчивым объяснениям, «вербовщики» прибывают в колонию регулярно, и каждый раз анонимно. Разные.

— Ну! Обыч-ч-чно они типа из юридик, — объясняет он, слегка заикаясь. — Оприч-ч-чники напрямую об это мараться не будут. То есть работают ч-частники. Тут типа рынок, понимаешь? Можно заполучить м-мага, чтобы потом использовать как угодно. К-кому то нужен слуга, не батарейка с резервом, а слуга прямо, раб… Для разного. Кому-то — киллер. Один раз искали к-кого-то с разрушительным даром, чтобы тупо закинуть… куда-то. Я не расслышал, но за границу. Что-то там спровоцировать, инцидент какой-то п-политический. Не говоря уже о хтонических инцидентах, всяких там исследованиях влияния магии на Хтонь, Хтони на магию… частных. Вот туда забирают отрезков, которые пустоцветы, и… из массы или актива тоже прихватить могут, если у тебя второй уровень бахнул. Очень уж ты тогда становишься ценный кадр. П-поэтому здесь инициация — приговор, понял? Н-ну или по крайней мере бросок деньги: повезет или нет, орел или… решка.

— Погоди, Данила.

Я, конечно, давно уяснил, что в колонии полный бардак. Но чтобы настолько? В местном законодательстве за такое вот разбазаривание магического потенциала страны положена смертная казнь. Притом затейливая, средневековая. Я долго не мог понять, что это не шутка, но все только плечами пожимали: «А чо такого, ну да, посажение на кол, ты не видел, что ли? По телеку иногда показывают». Пришлось осознать, что реальность.

И вот Тринадцатый мне втирает, что под угрозой таких карательных мер администрация всё равно позволяет каким-то «частникам» вывоз инициировавшихся магов. Не верю! Сбыт артефактов налево — запросто, но людей?

— Я т-тоже не верил, — шепчет Данила, лихорадочно сверкая глазами. — Но ф-факты! Дормидонтович это не контролирует — даже не сечет масштабов. Он вообще дурак редкостный! Его п-поэтому тут и держат. Чтобы не мешал. А д-делается все так: приезжает новый учитель, воспитатель или дежурный. А на самом деле вербовщик. И присматривается. М-может предложить типа выгодный вариант: частная служба, участие в каких-то исследованиях. Д-договор с магнатом. А потом — хоп! — ты в рабстве. Тебя увозят.

Качаю головой.

— В ящике! Меня в ящик посадить хотели! — Данила заходится в приступе кашля, но и через него продолжает говорить. — Был такой Беня, понял? Типа воспитатель. Все подваливал ко мне и к Вектре, добрячком прикидывался. Ну и чо? И как-то завел меня в… в! в-в! — от волнения он начинает заикаться еще больше обычного. — В-в подвал! А там — ящик! А у него маска была с хлороформом! И вот он меня хотел… Туда! А я вырвался! И толкнул его… В дверь!

— Какую дверь? — спрашиваю я.

Данила вешает голову.

— Н-не знаю. Я в офигении был, сам ничего не понимал. Может, просто на нижний ярус. Там подвал был большой. Он скатился по лестнице, а я убежал. А может… Может, и в мою дверь. Я за ним не пошел — себе другую открыл, и туда. Это у меня тогда инициация случилась. Я два дня в тайном месте отлеживался. А Беня… исчез.

— Так он, может, просто уволился и уехал? Пока ты в себя приходил?

— Не знаю, — Данила кусает губы. — Но он такой не один! Я же слышал! Много раз слышал, как они планы строили!

— Кто они, Данила? Дормидонтович, ты говоришь, ни при чем. А кто этих вербовщиков принимает, пускает к ребятам? Что за серые кардиналы такие?

Он только мотает головой.

— Не знаю. Не видел. Я только подслушивал иногда, из соседних комнат. Смотреть было страшно — вдруг спалят.

Вздыхаю. Что ж, кажется, «вербовщики» — всё-таки местная легенда. То есть некоторая вероятность, что за рассказом Данилы стоит реальная схема — существует, конечно. И ее надо проверить! Но кажется, парень загоняется. Вид у него нездоровый, лицо покрыто красными пятнами, да и кашель нехороший совсем.

Поэтому перевожу разговор на другое. На его собственное положение тут.

— Слушай, а сам-то ты как? Где живешь? Что жрешь, где моешься, наконец? Может, надо тебе чего?

— Еду в столовой таскаю, — признается Данила. — Там столько воруют, что порцией больше, порцией меньше — не заметно. А остальное… Послушай, ты ведь Строганов? Почему спрашиваешь? Не знаешь, что ли, сколько у вас тут всего? Колония же в зданиях старой школы выстроена, а та — на руинах совсем уже древней крепости. Тут столько всякого… застенки, залы, навроде храмов что-то. Алтари, фрески… ну ты видел, помнишь? Твари всякие из Хтони заглядывают, тут ведь в подвалах уже, считай, аномальная зона. Сокровищницы, опять же, и не все даже разграблены. Библиотека есть, там книги на пергаменте, и текст вязью такой, разобрать трудно. Меня-то пускают далеко не везде — так, терпят, если не отсвечиваю особо. Но ведь Строганов — ты. Это же твое, получается, наследство — приходи и бери. Если сдюжишь.

Эх. Я, допустим, Строганов. Пока еще. А, ладно, время позднее. Что Вектра просила, я разузнал. А на большее замахиваться не стоит.

— Ладно, Данила, береги себя. И Вектру. И еще — кого сможешь. А нам, пожалуй, пора. Пойдем в спальню — тетрадку твою верну… Здорово рисуешь, кстати.

Данила забирает тетрадь и уходит, как обычно, в стену. А я еще долго ворочаюсь и засыпаю только тогда, когда сквозь оконные щиты начинает пробиваться бледный рассветный свет.

Чтобы почти сразу проснуться от вопля дежурного:

— Подъем! Экстренный выход в Хтонь! Три минуты на сборы-на!