Капкан для Бурого

Глава 24

Сняла гипс, надела каблуки: Звезда готова светить.

Или отсвечивать…

Стелла

В квартире Бурого я чувствую себя хозяйкой. Почти законной.

Ненавязчиво, как ползучая лиана, меняю интерьер. В спальне теперь висят не его унылые тёмные шторы, а лёгкие, воздушные, цвета морской волны. Маркетплейсы заменили мне реальный шопинг. Ответственно заявляю: даже оказали терапевтический эффект на женщину, которая временно не может выйти из дома.

В углу появился туалетный столик с огромным зеркалом, оборудованным подсветкой.

На кухне поселились блендер для смузи (я пытаюсь приобщить Михаила к здоровому питанию) и мультиварка (не представляю, как жить без неё).

Естественно, за всё это безропотно платил Михаил, отдав мне свою карту.

Хороший знак, как по мне. Получается, что я уже его гражданская жена.

Живём мы вместе, худо-бедно веду хозяйство (гипс на руке сильно ограничивает, но упорства мне не занимать), спим в одной постели, из квартиры ни ногой…

У Бурого сейчас идеальная жизнь: дома его каждый вечер ждут, секс регулярный, еда хоть и сомнительного качества, но с любовью приготовленная. Занавесочки новые, чистота, порядок.

Зачем ему штамп в паспорте? Потапкин катается, как сыр в масле, и, кажется, его всё устраивает.

Но мне-то замуж пора! Годики идут, часики тикают.

Гнездо я уже вовсю вью, и не из палочек-травинок, а уже план ремонта набросала, только Медведю ещё не показывала. Но чтобы в это гнездо принести птенцов, надо как минимум быть окольцованной.

Официально.

А этот обормот молчит.

Смотрит на меня горящим взором, целует страстно, заботится, платит за мои капризы, но молчит.

Жалуюсь по телефону подруге.

— Тань, он меня использует! — катаясь по дивану и глядя на новые шторы. — Всё есть, а предложения нет. Я же не вещь!

Танька на том конце вздыхает. У неё своя печаль.

— Да тебе ещё хорошо, — ворчит. — Савка у меня машину отобрал, чтобы я к тебе не ездила и вообще… Сказал, пока я не научусь отличать здравый смысл от авантюр, буду пешком ходить. Представляешь? В такую жару! Это же бесчеловечно!

Фыркаю. Жалость к ней тут же улетучивается.

— А ты что? Спустила ему с рук такое поведение?

— Да, конечно! — в голосе Таньки прорезаются стальные нотки. — На диване в гостиной спит. Из спальни был выдворен с позором. А диван, между прочим, короткий, жёсткий, ноги не вытянешь. Но Савелий сам себя в это прокрустово ложе загнал, пусть помучается…

Одобрительно цокаю языком. Месть справедливая.

Брат, конечно, родной, но иногда его педагогические методы требуют коррекции.

Наконец, наступает день Икс. Не вечно же мне ходить обмотанной скотчем.

Михаил с обеда везёт меня в больницу снимать гипс. Сижу в машине и чувствую лёгкое головокружение. Не от страха, а от предвкушения свободы. И оттого, как выгляжу.

С утра занималась преображением. Тщательно готовилась к встрече.

Длинные накладные ресницы, подведённые стрелкой глаза, аккуратно подкрашенные, начинающие отрастать, брови. Лёгкий тональный крем, скрывающий остатки солнечного ожога, и сочная помада.

Посмотрела в зеркало: красавица, глаз не отвести! Стелла Денисова. Версия 2.0. Полный апгрейд по сравнению с тем обгоревшим, безбровым инопланетянином, которого в последний раз видели в стенах травмпункта.

На приёме тот самый остряк, что бессовестно ржал надо мною в прошлый раз. И которому Мишенька чуть зубы не пересчитал. Защитник мой золотой!

Осматривает мою бледную, тонкую ногу, потом поднимает взгляд на лицо.

— Надо же, как вы изменились. Гипс вам определённо пошёл на пользу, — говорит с лёгкой усмешкой. — Прямо Золушка перед балом. Только хрустальной туфельки не хватает. Ножка ваша в порядке, кость срослась. С рукой тоже всё хорошо. Поздравляю…

Сладко улыбаюсь, не обращая внимания на сарказм. Я красилась вовсе не для него. И даже не для Бурого, который стоит сзади, скрестив руки на груди, и смотрит на меня таким взглядом, от которого у меня ёкает где-то под рёбрами.

Нет.

Я готовилась к празднику. К своему освобождению.

Мы с Танькой договорились отметить моё выздоровление в ресторане. Она столик забронировала на летней террасе с видом на Волгу.

Михаил отнёсся к этой идее настороженно.

— Ты уверена? — спросил, когда мы вышли из больницы, и я поплыла на обеих, пусть и слабых ногах. — Может, лучше домой?

— Миша, я месяц не была среди нормальных людей! Ты не в счёт, — сразу делаю оговорку. — Хочу выйти в свет, кофе попить с подругой. Поболтать без лишних ушей о нашем, о девичьем, в конце концов!

Бурый смотрел на меня долго, потом вздохнул. Этот вздох я слышала уже много раз.

Он означал, что Потапкин капитулировал, смирился с неизбежным.

— Ладно, отвезу. Карточку возьми, оплати счёт и позвони, когда надо будет домой забрать.

Дом… Милый дом… Миша уже одной ногой в браке, но надо поднажать на него как-то.

Это мы и хотим обсудить с Танькой, что-то придумать, составить план.

Подъезжаем к месту встречи. Бурый открывает дверь машины, помогает мне выбраться.

— Проводить? — спрашивает с надеждой.

— Нет, Мишенька, спасибо, сама дойду, — улыбаюсь и целую своего… будущего мужа в колючую щёку.

— Ну ты, это, не задерживайся… Я на работе буду ждать звонка. Как только освободишься, сразу набери, — через десять минут приеду, — строит оптимистичные планы на вечер Потапкин.

Эх, Миша, Миша…

Как будто ты не знаешь, что едва стоит нам с Танюхой собраться вместе, и всё начинается идти по одному месту.

Точнее, по Звезде…

Танька выбрала место не для еды, а скорее локацию для фотосессии.

Самое пафосное заведение в городе. Цены такие, что хочется пересчитать свои почки, но зато интерьер, будто вывезенный контрабандой из Милана, и открытая терраса.

Ах, эта терраса!

Плетёная мебель белого цвета, горшки с благоухающей лавандой, и лёгкая белая вуаль, которая игриво колышется на ветерке, создавая иллюзию, что ты не в провинциальном городе на Волге, а где-то на Лазурном Берегу, ждёшь своего олигарха.

Идеально для фотографий, на которых мы будем выглядеть как успешные, беззаботные и чертовски стильные женщины.

А не как две идиотки, скачущие в ночном лесу по деревьям и пытающиеся утопиться в Волге…

Поднимаюсь по лестнице на террасу, чувствуя непривычную лёгкость. Ура! Я иду, а не скачу! Это опьяняет сильнее любого шампанского.

Ищу глазами Таньку. Вот она. Сидит за столиком у перил, копается в телефоне.

Летнее платье бирюзового цвета держится на одном плече, демонстрируя ровный загар. Чёлка почти отросла, скрытая новой стрижкой. Волосы уложены в идеальные, блестящие волны на одну сторону. Глаза скрывают большие дымчатые очки, губы тронуты нежным розовым блеском.

Подруга выглядит как молодая, ухоженная, слегка загадочная особа.

Внешне сама невинность и наивность. Если бы я не знала, какая чёрная, мстительная ведьма скрывается за этим гламурным фасадом.

Танька отрывается от своего занятия, оглядывает меня с ног до головы и удовлетворённо цокает языком.

— Ну вот! Жизнь у Бурого явно идёт тебе на пользу. Сияешь, Звёздочка моя! Прямо загляденье. Похоже, медведь тебя не только на руках носит, но и кормит с ложечки.

— Ага, особенно когда пытаюсь сама что-нибудь приготовить, — фыркаю, но улыбаюсь.

Мы обнимаемся, имитируя изысканные поцелуи в щёчку, стараясь не размазать тонны макияж.

Танюха светится не меньше меня, но в её сиянии есть нотки триумфа.

— Стеллочка, — начинает таинственным шёпотом, усаживаясь и поправляя платье. — У нас сегодня аттракцион неслыханной щедрости от самого Савелия Юрьевича Денисова. Муж, в качестве извинений за конфискацию транспортного средства, спонсирует наши посиделки. Просекко, устрицы, тартары — велел не мелочиться. Берём всё, что душа пожелает.

Она с торжеством достаёт из клатча и кладёт на стол золотую банковскую карту. Кусок пластика лежит на белой скатерти, как трофей, сверкая на солнце.

— Что ж, — удовлетворённо потираю руку, чувствуя, как внутри просыпается маленький, вредный демон. — Гулять так гулять!

Официант — молодой парень в идеально отутюженной белой рубашке — приносит нам второе меню. Погружаемся в изучение карты вин, десертов.

Мы не то чтобы голодны… Мы мстительны. И жаждем эпикурейских изысков за счёт обидчика.

Делаем заказ как на роту солдат: лёгкие салаты с трюфельным маслом, тартар из тунца, грибной крем-суп, и, конечно же, коронное блюдо — устрицы. Дюжину. Чтобы Савке неповадно было отбирать ключи у жены.

— Кстати, — замечает Танька, когда официант забирает меню, — волосы тебе пора красить. От корней уже здорово отросли.

— Сама знаю, — вздыхаю, машинально касаясь волос. — Думаю, какой цвет выбрать. Похоже, Бурому мой розовый как-то не очень… Всё время ворчит, что это цвет его будущей язвы желудка.

— Может, белый? Блондинкой тебе хорошо было. На ангелочка похожа.

— А может, чёрный? Брюнеткой с каре я тоже была вполне себе роковая женщина. Тёмная и опасная.

— Опасная ты в любом цвете, — смеётся подруга.

Нам приносят шампанское. Просекко, как и обещали. Бокалы тонкие, высокие. Пузырьки поднимаются бесконечной, игривой вереницей. Мы чокаемся.

— За моё освобождение! — провозглашаю тост.

— За нашу дружбу, которая сильнее любых гипсов и мужских запретов! — добавляет Танька.

Первый глоток. Пузырьки щекочут нёбо, лопаются в носу, разливаются по телу лёгкой, праздничной эйфорией.

Мы смеёмся, вспоминая наши недавние приключения: лес, шабаш, сгоревшие волосы, гипс…

Кажется, это было так давно. Будто мы пережили уже целую эпоху…

Потом приносят салаты. Они красивые, маленькие, на широких тарелках. Мы едим, болтаем, строим планы.

Я рассказываю про новые шторы и мультиварку. Танька про то, как Савка мучается на диване. Мы обе сияем от счастья и чувства власти над мужчинами.

И вот наступает звёздный момент. Официант с серьёзным, почти торжественным видом приносит блюдо со льдом.

На нём, как драгоценные камни в бархатной шкатулке, лежат открытые раковины с устрицами. Рядом — дольки лимона на маленькой отдельной тарелочке.

Вид, надо заметить, у этих моллюсков… печальный. Сопливые, серые, лежащие в лужице собственного сока.

Мой желудок, до сих пор мирно переваривавший салат, издаёт тихое, но чёткое урчание. Предупреждает, что он не готов к сомнительным экспериментам.

Танька смотрит на блюдо с таким выражением, будто ей принесли не деликатес, а пробирку с биологическим оружием.

— Фу, — произносит она. — Выглядит… не очень…

— А ты в курсе, что устрицы считаются сильным афродизиаком? — пытаюсь бодриться, хотя внутри всё сжимается.

— Давай вместе, а? — предлагает подруга, и в её голосе слышится мольба. — На счёт три.

Киваю. Храбрости во мне — ноль. Но отступать перед каким-то моллюском после всего, через что мы прошли?

Ни за что!

Наливаю в бокалы оставшееся шампанское, чтобы сразу запить морской деликатес.

Танька с отвращением выдавливает лимонный сок прямо на этих несчастных, сморщенных тварей в раковинах.

Сок шипит, вступая в реакцию.

— Раз… — считаю вслух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Два… — добавляет Танька, закрывая глаза.

— Три!

Мы одновременно подносим раковины ко рту, закидываем головы и… всасываем.

Вернее, пытаемся проглотить то, что коварно подсунула нам наша жадность…

В рот попадает холодная, солёная, склизкая масса с ярким кислотным оттенком лимона.

Консистенция… Ту, такая…

Это как высморкаться прямо себе в рот, но с привкусом океана и дорогого ресторана.

Чувствую, как эта противная субстанция прилипает к нёбу, скользит по языку.

Мой желудок моментально каменеет. Комок тошноты подкатывает к горлу.

Смотрю на Таньку. Её лицо искажено гримасой вселенского страдания. Она сидит с закрытым ртом, глаза вылезают из орбит, щёки надуты.

Потом, не выдержав, резко наклоняется, хватает салфетку, выплёвывает в неё содержимое рта и быстро заворачивает, с отвращением глядя на мокрый свёрток.

Это зрелище добивает меня.

Чувствую, как внутри начинается битва, и моллюск, выдворенный пинком желудочной стенки обратно в пищевод, мчится на выход.

Зажимаю рот ладонью, зеленею и сиплю вскакивая:

— Тань… Мне плохо…

Бегу через террасу. Вижу под ногами мелькающие плитки, слышу удивлённые возгласы других посетителей.

Дверь в туалетную комнату тяжёлая, массивная, но я тараню её и едва не срываю с петель. Влетаю внутрь.

Здесь пахнет дорогим мылом и цветами. Падаю на колени перед «белоснежным другом» как раз в тот момент, когда организм окончательно теряет терпение и выдворяет моллюска.

Это не красиво. Мучительно, громко и унизительно.

Всё, что я так старательно ела и пила последний час, с грохотом возвращается, прихватив с собой того самого, ненавистного морского жителя.

Я рыдаю, кашляю, слёзы текут из глаз, смешиваясь с тушью.

И слышу за спиной такие же звуки.

Танька, верная до конца, стоит у раковины и повторяет за мной акт самоочищения.

Мы стоим, согнувшись, две гламурные, разодетые чики, и выворачиваем желудки наизнанку.

Когда, наконец, всё заканчивается, я ополаскиваю лицо ледяной водой. Из зеркала на меня смотрит бледное, жалкое существо. Тушь потекла чёрными ручьями, помада размазана до ушей.

Танька выглядит примерно так же.

Мы смотрим друг на друга и… начинаем смеяться.

Истерично, взахлёб, со слезами на глазах.

Откровенно ржём над собой, над устрицами, над Савкой, который заплатит за этот ужин.

— Писец… — выдыхаю, сполоснув рот. Голос хриплый, горло болит после тошниловки. — Отдохнули… Покушали устриц, идиотки…

Но версия подруги меня бьёт как обухом по голове:

— Звёздочка, а может, и не в устрицах дело? У меня задержка… Уже неделю…

И я начинаю лихорадочно считать, когда у меня должны были начаться месячные.

Выходит, что примерно пять дней назад…

— Таня, шуруй в аптеку за тестами. Она через дорогу, я видела.

Денисова вздыхает:

— Сколько брать?

— Шесть. По два от каждого производителя. Что б уж наверняка…

Танюха корчит мордочку:

— Представлю, как Савка дёрнется, когда ему придётся уведомление о покупке в аптеке…

— Спорим, он приедет раньше, чем мы узнаем результат?

— Нет, Стелла, наши с тобой споры ничем хорошим не заканчиваются, — сетует Денисова и уходит в зал за сумкой, а я продолжаю смывать тушь.

И подмигиваю себе в зеркало:

— Ну всё, Потапкин, готовься к свадьбе! Теперь-то ты точно на мне женишься!