Капкан для Бурого

Глава 23

Ревнивая помощница хуже любого конкурента…

Бурый

Мы снова меняем локацию: перевожу Денисову к себе домой. Эта Чума опасна для окружающих, её как минимум нужно изолировать от общества.

Квартира превращается в изолятор временного содержания особо опасного природного явления по имени Звездень.

Заношу её на руках — грязную, мокрую, воняющую тиной и красную, как помидор.

Гипс на ноге похож на размокший пирог. Он крошится, оставляя на полу бело-зелёные следы.

Я молчу. Если открою рот — вылью такой поток матов, что соседи вызовут экзорциста.

Всё внутри кипит, как смола. Не понимаю, как эта «расхитительница гробниц спокойствия» вообще дожила до своих лет?

По всем законам физики, логики и математики её должны были похоронить ещё лет десять назад.

Под мраморной плитой с надписью: «Здесь лежит девушка, которая слишком много знала… и слишком мало думала».

Но есть одно большое, жирное, подлое НО. И оно сидит у меня в груди, колотится об рёбра и не даёт просто взять и выкинуть Денисову на улицу.

Меня угораздило влюбиться в это розовое, языкастое недоразумение. И подозреваю, что мой недуг не лечится…

Устраиваю Стеллу в спальне. Как строгий надзиратель, озвучиваю новые правила.

— Всё, Звездуля, до снятия гипса ты на карантине.

— Миша… — начинает канючить жалобно.

— Тишина! — рычу. — Еду будет привозить доставка. Телевизор, книги, телефон — твои развлечения на ближайшее время. Никаких визитов. Ни Таньки, ни её духов-проводников, ни шаманов с соседней улицы. Душ — только вечером, в моём присутствии, чтобы ты ненароком не свернула себе шею на кафельном полу и не устроила потоп.

Смотрит на меня огромными глазами, в которых плещется обида, страх и… какая-то стервозная надежда.

Отворачиваюсь. Пожалеть её сейчас, — всё равно что выдать разрешение на дальнейшие безумства.

Жалко и бесит одновременно…

Вечер у нас уходит на то, чтобы привести эту прыгающую катастрофу в божеский вид: душ, перевязки-примочки, фиксация гипса толстым слоем скотча.

Жаркая ночь примиряет меня с действительностью, но утром всё равно уезжаю на работу с таким чувством, будто оставляю дома бомбу с часовым механизмом…

В офисе атмосфера тоже не сахар. Стоит войти — и чувствую на себе колючий взгляд.

Лиза сидит за своим столом и делает вид, что погружена в бумаги. Но каждый раз, когда у меня при ней звонит телефон и я разговариваю со Стеллой, кривит губы.

Отвечает на мои вопросы ядовито, с какой-то ненавистью ставит печать на бумагах, едва не проламывая стол.

Ещё пару недель назад Ерохина ластилась ко мне, как голодная дворняжка, ловя каждый взгляд. Теперь же между нами ледяная стена. Общается сквозь зубы, односложно. Лиза смотрит куда угодно, только не на меня.

Такая разительная перемена наводит на определённые мысли…

Выхожу на улицу, звоню Савке, прошу его проверить по своим каналам, с какого номера телефона были компрометирующие мою фирму звонки.

Денисов без лишних разговоров включается в мои проблемы, а ближе к концу рабочего дня является в офис собственной персоной.

Савка приезжает как раз тогда, когда я пытаюсь разобраться в отчёте, и цифры пляшут перед глазами, складываясь в силуэт Стеллы, тонущей в зелёной воде.

Братец выглядит потрёпанным, но в глазах светится привычный, ехидный огонёк.

— Ну что, как там моя сестричка? Не взорвала ещё квартиру? — плюхается в кресло для посетителей, закидывает ногу на ногу.

— Пока нет, — бурчу, закрывая вкладку. — Ты, кстати, донёс до своей благоверной, что навещать мою розовую катастрофу — плохая идея? Ничем хорошим эти визиты не заканчиваются?

Савелий усмехается, но беззлобно. Он уже в курсе, как наши уточки поплавали на реке. Я сдал ему Таньку с потрохами и велел провести воспитательную работу ремнём.

— Донёс и отобрал у неё ключи от машины. Чтобы эта безмозглая спасательница и убийца в одном лице не дёргалась, куда не надо.

Киваю. Хорошо, что Савка приструнил язву Таньку — подружку моей Чумы. Хоть один канал поставки неприятностей перекрыт. Теперь о деле.

— А по тому вопросу, о котором я просил? — спрашиваю, понижая голос.

Лицо Савелия становится серьёзным. Он откидывается на спинку кресла, смотрит в потолок, потом на меня. Начинает мурыжить, нагонять туман.

— Миш… Ты уверен, что хочешь это знать?

— Не тяни, — пресекаю его разглагольствования. — Говори давай, что тебе известно.

Денисов вздыхает, будто делая мне огромное одолжение.

— Ладно. Звонки были сделаны из твоего офиса.

В кабинете становится тихо. Я слышу, как Ерохина печатает на принтере очередную бумажку.

— Что? — выдавливаю с сомнением.

— Миш, а если ещё точнее, то из твоей приёмной, — добивает меня информацией.

Картинка складывается сама. Молниеносно и чётко, как пазл.

Недовольство Лизы. Её обида после того, как я привёз Стеллу.

Её знание всех деталей работы, чтобы состряпать правдоподобную жалобу в СЭС или придумать мнимое ЧП.

До меня медленно, но доходит.

Все эти пакости, эти проверки…

Это не конкурент Жарков. Это — Лиза. Моя помощница. Та, которая ещё недавно смотрела на меня влажными от вожделения глазами.

Смотрю в стол, кручу в руках карандаш и не могу поднять глаза на Савку. Какой же я идиот! Дебил! Кретин недоделанный!

Во рту сухо, как в пустыне. В голове одна-единственная мысль, которая звучит с леденящей ясностью: «Ну что же, Лиза Ерохина. Ты сама напросилась. Я сделаю так, что, вылетев с работы, тебя больше ни в одну нормальную организацию в Ярославле не возьмут. Никто не захочет иметь дело с подлой, ревнивой сукой…»

Приезжаю домой, останавливаюсь перед своей дверью, прислушиваюсь. За ней тишина.

Предчувствие очередной беды холодной, скользкой змейкой шевелится где-то под рёбрами.

Вставляю ключ, медленно поворачиваю. Лязг замка кажется оглушительным.

Открываю и вхожу в прихожую. Слышу негромкий звон посуды на кухне. До меня доносится запах домашней выпечки…

Скидываю кроссовки и прохожу в кухню. Стелла стоит у плиты в моей футболке, которая доходит ей до середины бедра.

Зрелище, надо сказать, весьма соблазнительное…

На тарелке лежит горка чего-то, отдалённо напоминающего оладьи. Но в жизни не видел таких уродливых, кособоких, с чёрными подпалинами и странным желтоватым оттенком.

Денисова поворачивается, и я замечаю, что лицо вымазано мукой. Но на нём сияет такая гордая, ожидающая похвалы улыбка, что у меня отвисает челюсть.

— Миш, мой руки и садись ужинать, — командует Звезда Кулинарии, словно она тут законная хозяйка, а не временный интервент со сломанными конечностями.

Я в лёгком шоке пару минут стою и смотрю на «произведение» кулинарного искусства. В голове проносятся картины: пожар на кухне, взрыв газовой плиты, она, облитая тестом, бьётся в судорогах на полу…

Но нет.

Жива.

И даже, кажется, довольна…

— Ты… это… — не могу подобрать слов, указывая на тарелку.

— Оладьи! — с гордостью объявляет. — Правда, одной рукой вышло не очень… Но я старалась!

Ухожу в комнату, переодеваюсь, потом в ванной мою руки, возвращаюсь в кухню и усаживаюсь за стол.

Тарелка с оладьями стоит в центре. Рядом еда из доставки: нормальный салат, жаркое, котлеты и картофельное пюре. Всё на тарелках, погрето в микроволновке.

Беру вилку, быстро расправляюсь с котлетой, а потом осторожно тычу в сомнительную выпечку. Оно похрустывает с одной стороны, а с другой — влажное и сыроватое.

Поднимаю подгоревшую оладушку, смотрю на свет.

Цвет, надо сказать, сомнительный.

— Звездень, — стараюсь, чтобы голос звучал максимально спокойно. — Признавайся. Ты в тесто что-то запрещённое добавила?

Стелла фыркает, в глазах мелькает тень обиды.

— Миша, ну чего ты сразу⁈ Что за гнусные инсинуации? — прикладывает здоровую руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Просто захотела тебя домашней выпечкой порадовать, раз уж ты так обо мне заботишься. Но с гипсом, понимаешь… Получилось как-то не очень…

Смотрю на её искреннее, перепачканное лицо, на эти убогие, но сделанные с огромным трудом лепёшки, и впервые за долгий, нервный день чувствую, как внутри что-то оттаивает.

Не полностью, конечно, но уголёк гнева потихоньку гаснет.

— Спасибо, — выдыхаю с благодарностью. И это не сарказм. — Спасибо, что сковороду себе на здоровую ногу не уронила и квартиру не спалила. Но ты, пожалуйста, заканчивай это дело. Не надо ничего готовить, стирать, убирать. Ничего. Просто… доживи до того дня, когда чёртов гипс, наконец, снимут. Обещаешь?

Стелла смотрит на меня, губы складываются в обиженную куриную жопку, но видит, что я серьёзен, поэтому кивает.

— Ладно, не буду, — соглашается с неохотой. Потом бросает взгляд на свои оладьи. — Но я же старалась, Миш…

— Знаю, — откладываю вилку с её «творением» в сторону. — Знаю, что старалась.

Какое-то время мы едим молча. Чувствую её взгляд на себе. Эта зараза наверняка вынашивает очередную безумную идею.

— А у тебя как день прошёл? Что нового? — спрашивает невинно, похрустывая листиком салата.

Вспоминаю разговор с Савкой. Холодная ярость, которую приглушил на работе, снова поднимается к горлу. Но теперь она смешана с горечью и чувством полнейшего, оглушительного бреда.

— Да есть кое-какие новости, — вздыхаю и вываливаю подробности. — Оказалось, что подставили меня вовсе не конкуренты.

Денисова замирает, глаза становятся огромными, в них вспыхивает интерес. — А кто? — выдыхает.

— Лизавета Ерохина.

Вот он — момент триумфа прозорливой Звезды.

На её лице мгновенно расцветает торжествующая, злобная радость. Такая откровенная и такая… детская. — Во-о-от! — почти взвизгивает моя Гипсофила. — А я предупреждала! Говорила тебе, что она та ещё тварь! Змея подколодная! Что делать будешь?

— Уже, — коротко отрезаю. — Уволил к чертям собачьим. Сказал собрать вещи и убираться вон, пока полицию не вызвал и не посадил за клевету. Выплатил расчёт, предупредил, чтобы на пушечный выстрел не приближалась к фирме.

Стелла смотрит на меня, ожидая продолжения. Потом моргает.

— И всё? — переспрашивает с нескрываемым разочарованием.

— Ну а что? — развожу руками. — Посадить эту безмозглую дуру? На хрен мне это надо? Суды, разбирательства… После этой истории ей в Ярославле не место, останется только уехать. Нормальную работу она вряд ли найдёт — слухи быстро расходятся.

— Добрый ты, Мишенька, — сетует плутовка, но в голосе слышна не похвала, а лёгкое презрение. — Слишком добрый. А я бы посадила.

— Злая ты, Звёздочка, — вздыхаю, отодвигая тарелку. — Кровожадная. Ну что, покушала? Какие планы? Кино посмотрим или сразу баиньки?

Стелла фыркает, откидывается на спинку стула. Щёки розовеют, ушки огнём горят.

— Бурый, а ты не обнаглел? Я с твоими… сексуальными аппетитами вообще не высыпаюсь.

Улыбаюсь. Впервые за вечер.

— Девочка моя, — медленно встаю и обхожу стол. — А чем же ты днём занимаешься?

Денисова видит мой взгляд и быстро, как ящерица, соскальзывает со стула, хватает костыль.

— Ой, Миша, хватит! — тараторит на ходу. — Лучше прибери тут всё, а я пойду ко сну готовиться…

И, не дожидаясь ответа, бодро скачет на костылях в сторону спальни, оставив меня одного на кухне среди запаха подгорелых оладий и грязной посуды.

Смотрю вслед и понимаю: эта маленькая, вредная, совершенно сумасшедшая зараза

знает, как успокоить злого Медведя…