Капкан для Бурого

Глава 11

Голод, боль и внезапно появившаяся соперница

любое утро сделают бодрым…

Стелла

Просыпаюсь от внутреннего землетрясения: мой желудок урчит, сжимается и требует пищи с настойчивостью бульдозера. Кажется, он уже переварил не только вчерашнее зелье и черешню, но и начал потихоньку перерабатывать печень.

Энергии ноль, тело в прострации, кишечник бунтует, а в голове пустота, которую срочно нужно заполнить продуктивными мыслями.

Пытаюсь бодро соскочить с кровати, как делаю это каждое утро у себя в Питере, и тут же получаю жёсткий, болезненный щелчок по реальности.

Моя правая нога, увешанная двух, а то и трёхкилограммовым гипсом, предательски «стреляет».

Боль, острая и дикая, пронзает от бедра до кончиков пальцев. Надо же, они ещё немного шевелятся внутри этой гипсовой тюрьмы.

— А-а-а-а, чёрт! — шиплю сквозь зубы, хватаясь за простыню.

Осторожно, будто держу в руках новорождённого бегемота, опускаю свою сломанную конечность на пол. Каждый сантиметр движения отзывается тупым гулом в костях и в голове.

И тут о себе настойчиво напоминает мочевой пузырь…

Делаю глубокий вдох, собирая остатки достоинства.

— Миша! — мой голос звучит неестественно вежливо в тишине квартиры. — Михаил Арестович! Помогите, пожалуйста, добраться до санузла!

В ответ — гробовая тишина. Такая густая, что физически давит на уши.

Раздражение, подпитываемое голодом и беспомощностью, начинает закипать где-то в районе солнечного сплетения.

— Тетерев глухой! — выдыхаю зло, придумав Бурому новую кличку.

И тут до меня доходит: работа!

Конечно же, этот трудоголик-медведь уже удрал в свою берлогу… то есть, в офис или на точку приёма металла. И оставил меня, несчастную калеку, на произвол судьбы.

На душе становится тоскливо и обидно. Ну хоть бы дождался, пока я проснусь!

Заворачиваюсь в полотенце, которое предусмотрительно оставила рядом с кроватью. Мой единственный предмет одежды — грязный, порванный мамин халат — валяется в ванной.

Надевать противно, поэтому я решаюсь на отчаянный шаг.

Подпрыгивая на здоровой ноге, как неуклюжая ворона, добираюсь до хозяйского шкафа. Бесцеремонно копаюсь внутри, вдыхая запах одежды Бурого. Мне уже знаком его аромат: мужской, вкусный, манящий. Он ставит дыбом все волоски на теле и заставляет бабочек внутри томно вздыхать.

Нахожу чистую, просторную белую футболку, натягиваю на свою щуплую тушку. Она доходит почти до середины бедра, превращаясь в довольно приличную тунику.

В зеркале передо мной стоит стройная девушка с гипсом на ноге. Но лицо…

— Мама дорогая… — шепчу я, в ужасе рассматривая своё отражение. — Роди меня обратно.

Там, где раньше были изящные тёмные дуги бровей и пушистые ресницы, зияет гладкая, невыразительная пустота. Я похожа на грустного, перепуганного инопланетянина, которого только что вытащили из капсулы.

Надо срочно нарисовать то, чего не хватает! Вот только где взять косметику?

Моя сумка! Надо найти сумку с телефоном и срочно позвонить Таньке.

Это она во всём виновата! Из-за неё я так жестоко пострадала, поэтому теперь её очередь меня спасать, обеспечивать косметикой, едой и моральной поддержкой.

Доскакав до санузла, делаю все делишки.

Новая серия прыжков по квартире. В гостиной диван аккуратно заправлен, одеяло свёрнуто, сверху пристроена подушечка.

Чистоплюй хренов…

Сумка с телефоном обнаруживается в прихожей. Хватаю гаджет как спасательный круг. И ощущаю ледяной ужас: экран в глубокой отключке, телефон безмолвствует.

Батарея героически умерла, исчерпав все силы в поисках сети в том проклятом лесу. Нужна зарядка. Но сначала — еда!

Желудок вопит уже неприлично громко.

Я весело прыгаю в кухню, и моя многострадальная гипсовая нога со всего маху встречается с ножкой табуретки.

— Аааааа!!! Твою дивизию!!! — рёв вырывается из горла и улетает в приоткрытое окно.

Стайка голубей тут же устремляется в небо с какого-то карниза.

А не хрен на окна гадить!

— Ну приди только домой, скотина! Встречу тебя этой табуреткой! Расставил тут по всей кухне ловушки, даже не подумав обо мне, бедненькой… Ещё и никакого завтрака не приготовил, подлец!

Стоит ли вообще выходить замуж за такую чёрствую и эгоистичную сволочь?

Открываю вражий холодильник и… расплываюсь в довольной улыбке.

На тарелке лежат толстые бутерброды с сыром. Рядом кольцо Краковской колбасы и записка: «Закажи себе доставку еды, карта на тарелке с бутербродами». Внизу на листочке четыре цифры пин-кода.

— Ох, ты ж мой заботливый хомячок! Да закажу, конечно. И не только еду, но и косметику, и новую одежду, и всё, что моей душеньке будет угодно. А она у меня такая… ненасытная…

Все обиды мгновенно испаряются. Сердце тает, как мороженое на июльском солнце.

Достаю бутеры и под одним из них нахожу вожделенный кусок пластика.

Уже и не знаю, куда метнуться: сначала чаю-кофию хлебнуть с бутербродами или сразу шопиться начать?

И тут же бью себя рукой по лбу: телефон! Он разряжен! А значит, куковать мне голой и голодной до прихода хозяина.

Одна надежда на Таньку и Савку: вдруг у кого-то из них проснётся совесть, и соблаговолят навестить больную родственницу.

Короче, сижу, пью чай. С кофе машиной не стала разбираться, уж больно она мудрёная…

Грустно смотрю на улицу. Дети тусуются на площадке, радуются теплу и каникулам, а вожделенный отпуск накрылся медным тазом…

Вот что за непруха?

И вдруг моё чуткое ухо улавливает звук поворота ключа в замке.

Сердце замирает, а потом начинает колотиться с бешеной скоростью.

Бурый вернулся!

Ну всё, бугай, сейчас ты получишь по полной программе за табуретку, за голодное утро, за мои немыслимые страдания!

Быстро придумываю план. Нужно быстренько нафаршировать Мишеньку чувством вины.

Я аккуратно сползаю со стула, опускаюсь на колено здоровой ноги и начинаю медленно, с трагическим видом, ползти по направлению к прихожей.

Пусть увидит, как беспомощная девушка, чтобы не умереть от голода, вынуждена передвигаться по-пластунски, преодолевая невероятную боль…

Пусть мучается угрызениями совести!

Пусть падает на колени с извинениями и обещаниями больше не оставлять меня одну!

Я выползаю из кухни, поднимаю голову, готовясь изобразить на лице нечеловеческую муку.

И застываю…

В прихожей стоит вовсе не Бурый.

Явилась Лизавета, его помощница. Мой враг номер один.

Юбка едва прикрывает задницу. Блузка чуть не до пупа расстёгнута. Силиконовые губы так блестят, что аж глаза режет.

Тварь!

В руках держит новенькие, блестящие костыли.

Наши взгляды встречаются. В её глазах отражается моментальная оценка ситуации, а на губах расцветает противная, ехидная улыбка: я на полу, в мужской футболке, без бровей, с диким взглядом.

— Ой! Здравствуйте! — голос звучит слащаво и фальшиво. — Михаил Арестович сказал, что у вас нога сломана. А я смотрю, не только нога: вам ещё брови побрили и ресницы вырвали. И по голове, наверное, ударили?..

Кровь мгновенно бросается мне в лицо, а потом отливает, оставляя ледяную ярость.

Вот же… длинноногая сучка!

Я, держась за косяк, поднимаюсь на одну ногу, пытаясь выглядеть хоть сколько-нибудь грозно.

— Это я тебя сейчас по голове стукну. Ты какого хрена припёрлась? Костыли передать? Так оставляй и вали отсюда. И ключи давай! — шиплю ядовито и протягиваю руку.

Но Лиза-подлиза даже бровью не ведёт.

Её улыбка становится только шире, наглей и мерзопакостней.

— Ещё чего! Это мои ключи, мне их Миша дал, чтобы могла заходить, когда нужно.

Миша?..

Она сказала «Миша»?

К бешенству и ярости присоединяется ревность. И эта гремучая смесь роняет забрало.

— Ну всё, шалашовка, ты подписала себе приговор, — рычу так, что брызжет слюна.

Надеюсь, ядовитая.

И с наслаждением спускаю с цепи своё безумие.

Отталкиваюсь от косяка и совершаю прыжок вперёд на одной ноге.

Моя цель — её рука, сжимающая связку ключей. Пальцы впиваются в запястье и с силой тянут на себя вожделенный предмет.

В голове звучит грубым мужским голосом строчка из арии Мефистофеля: «Леди гибнут за металл!»

— Отдай! — рычу, теряя равновесие и наваливаясь на неё всем своим весом, включая гипсовую повязку.

— Да вы с ума сошли! Пустите! — визжит эта «Лиза — здравствуй, шиза».

Она, пытаясь вырваться. Мы качаемся посреди прихожей, как две разъярённые самки, дерущиеся за право находиться на территории альфа-самца.

Ключи звенят между нами, как трофей, который никто не хочет уступать.

В этот момент реально готова перегрызть Лизке горло, лишь бы эти ключи достались мне. Тут уже вопрос принципа.

И я использую запрещённый приём: хватаюсь за блузку, дёргаю вниз и отрываю все пуговицы.

Они весёлыми горошинами скачут по полу, а помощница Бурого толкает меня в грудь, выпустив ключи из руки, и с криком: — Бешеная стерва! — покидает поле боя.

Я же, отлипнув от стены, что поймала меня в свои грубые объятия, выглядываю на лестничную площадку и ору вслед убегающей по ступенькам сопернице:

— Ещё раз сюда явишься — лысой уйдёшь!

Но вспоминаю своё «лысое» лицо в зеркале и понимаю, что угроза так себе…

Будто меня здесь уже кто-то встретил и лишил нужной растительности, а теперь я хочу отыграться на бедной Лизе…