Капкан для Бурого

Глава 19

Джентльмены растворяются в закате…

Бурый

Вечер застаёт меня у ресторанной кухни, где мы с шефом разбираем накладные. Запах стейков вызывает аппетит. Вспоминаю, обедал ли сегодня. И получается, что только кофе весь день хлестал.

Официантка заботливо упаковывает ужин в контейнеры — курицу с розмарином, овощи гриль. Беру пакет, киваю на прощание и бреду по тропинке к нашему домику.

Воздух всё ещё горячий, но в нём уже висит предчувствие ночной прохлады. Цикады трещат, будто заряжают тишину электричеством. Открываю дверь, и первое, что вижу — хаос.

Стелла скачет по комнате на одной ноге. На ней… моя рубашка. Светло-серая, из тонкого хлопка.

Это осознание бьёт куда сильнее, чем вид её длинных голых ног. Поворачивается на звук, и я замечаю, что ноги, руки, шея — всё цвета спелого помидора, местами переходящего в болезненный багровый оттенок.

На лице маска страдания. Щёки пылают, губы припухли. Спереди она похожа на варёного рака, который сбежал из кастрюли с кипятком. Надо было холодненького пива прихватить…

Ставлю пакет с едой на стол и медленно снимаю ботинки, давая себе секунду на осмысление картины.

— Поздравляю, — беззлобно издеваюсь над Денисовой. — Кажется, с загаром ты переборщила, мать.

Она замирает, бросает на меня взгляд, полный смеси боли, стыда и ярости.

Потом отворачивается, подпрыгивает к кровати и плюхается на край, обхватив себя руками.

— Я заснула, — сипит, глядя в сторону. — Случайно. И ни одна сволочь не разбудила. Теперь всё болит. Кожа просто огнём горит…

Она ёжится, и рубашка сползает с плеча, открывая полоску обгорелой кожи у ключицы.

Ну что ж, Звездень, как обычно, в своём репертуаре.

Рыжеватые веснушки на носу теперь тонут в общем красном фоне. Выглядит жалко, нелепо и… чертовски мило.

Если, конечно, забыть, что Денисова — живое воплощение катастрофы.

— Ну чо, молодец! К твоим розовым волосам этот цвет шкурки очень подходит. Единая гамма, так сказать, — вздыхаю, распаковываю контейнеры.

Запах еды плывёт по комнате.

— Давай, поднимай свою красивую попень и садись ужинать. Потом, так уж и быть, схожу на кухню за сметаной.

— Потапкин, вот не надо ехидничать! — шипит Стелла, но голос дрожит — от боли или обиды, не пойму. — Это всё из-за тебя!

Перестаю раскладывать еду и поднимаю на неё брови.

— Не понял, я что-то пропустил? Я тебе что, в руки зеркало дал и сказал: «Иди поджарься, как цыплёнок табака»?

— С тобой связалась — и всё пошло наперекосяк! — выпаливает, и глаза сверкают праведным гневом. — Меня как сглазили! Сломалась в двух местах и обгорела! Это твоя Лиза-Шиза порчу навела!

Не могу сдержать хриплый смешок. Беру свою порцию, сажусь напротив.

— Да, конечно. Когда вы с Танькой по деревьям, как обезьяны скакали, Лизы и близко не было. Всё, Звездень, садись и ешь. Восстанавливай силы для новых подвигов.

Она что-то бурчит себе под нос, но запах еды делает своё дело.

Осторожно, будто каждое движение причиняет боль, пододвигается к столу и начинает есть маленькими кусочками.

Сидим в тишине, если не считать её тихого шипения, когда особенно обожжённое место касается ткани рубашки.

Ужин заканчивается. Я собираю грязную посуду, молча выхожу. Возвращаюсь с пачкой прохладной сметаны. Ставлю её на тумбочку.

— Давай, раздевайся и ложись на спину.

Она замирает, по лицу пробегает волна краски поверх той, что уже есть.

— Отвернись, — просит униженно.

— Стелла, я тебя в одном белье и без него видел. И в гипсе. Давай без дурацких церемоний. Ложись.

Она смотрит на меня с вызовом секунду. Потом, стиснув зубы, стягивает с себя рубашку, откидывает в сторону. Ложится на спину, скрестив руки на груди, прикрывая свою наготу.

Успеваю заметить тёмные соски, налитую белую грудь, покрывшуюся пупырышками.

Чёрные кружевные трусики на фоне красной кожи они выглядят сексуально и… очуметь как привлекательно.

Я отвожу взгляд, фокусируюсь на задаче.

Сажусь на край кровати. Набираю в ладонь немного холодной, густой сметаны. Запах кисловатый, молочный, резко контрастирует с жаром, исходящим от кожи Денисовой.

— Держись, Звезда, сейчас будет холодно.

Прикасаюсь к плечу. Она вздрагивает от контакта, издаёт тихий, сдавленный звук.

Кожа под моими пальцами градусов сорок. Гладкая, обтянутая, невероятно хрупкая на вид.

Я начинаю медленно, осторожно распределять белую массу. Сначала на плечи, потом на ключицы.

Движения круговые, неторопливые, выверенные. Под рукой настоящий пожар. В штанах тут же начинается восстание. Чувствую, как мой парень принял стойку и готов ринуться в бой.

Глазами так и поедаю её тело. Изгибы талии, выступы бёдер под тонкой полоской кружева, округлости груди, прикрытой руками. Ощущаю, как под холодом сметаны по её коже бегут мурашки. Слышу учащённое дыхание. Вижу расширенные зрачки. Чувствую, как сам начинаю дышать глубже.

Молча, сосредоточенно, прохожусь по рукам, избегая только ладоней. Потом перехожу к ногам. Обхожу гипс. Кожа на бёдрах ещё нежнее. Каждое прикосновение отдаётся во мне низким, тёплым гулом. Я смазываю всё, что обгорело.

Процесс одновременно и пытка, и наслаждение.

— Всё, — завершаю процедуру. Хриплый голос выдаёт волнение. — Не шевелись, впитывай.

Накидываю на Стеллу тонкую простынку. Она ложится поверх сметаны, слегка прилипая к коже. Встаю и почти бегу в ванную.

Закрываю дверь, опираюсь о раковину. Смотрю в зеркало на свою красную рожу, пот на висках, горящие глаза.

Вот, Бурый, ты и приплыл… Поймала тебя Звезда в свои сети…

Руки пахнут сметаной и Денисовой. Умываюсь, смывая белую слизь, но не могу смыть ощущение её кожи под пальцами.

Раздеваюсь, включаю душ. Холодный.

Ледяные струи бьют по спине, по голове. Стою под ними, упираюсь руками в стену, задрав лицо и стиснув зубы. Тело в панике от холода, но кровь всё равно бежит туда, куда не надо.

В голове нон-стопом проносятся кадры: её спина, взгляд из-под ресниц, алые, припухшие губы.

Холодная вода не помогает. Она только закаляет решимость.

Возвращаюсь в номер. Стелла лежит неподвижно, но я вижу, как под простынёй слегка колышется её грудь от дыхания. Она не спит.

В номере невыносимо душно. От её жара, от моего напряжения, от нагревшейся за день крыши.

Иду к кондиционеру, переключаю его на самый холодный режим, на максимальную мощность. Аппарат вздрагивает и начинает выдувать ледяной поток воздуха. Через минуту в комнате становится свежо, почти холодно.

Ложусь на свою половину кровати. Между нами сантиметров сорок, но они кажутся пропастью.

Лежу на спине, закинув руки за голову, смотрю в потолок. Слышу, как Стелла тихо ворочается.

Проходит минута, другая. И я чувствую, как простыня шевелится, Денисова двигается ко мне. Медленно, осторожно.

Её нога в гипсе остаётся на месте, но всё остальное тело смещается. Плечо уже почти касается моего. Чувствую исходящее от неё тепло сквозь простынку. Слышу её дыхание.

— Сделать потеплее? — спрашиваю в темноте, голос какой-то напряжённый, хриплый, чужой.

— Нет, Миш… — раздаётся шёпот прямо у моего уха. — Спасибо. Так хорошо.

Больше не могу. Сил нет сдерживаться. Поворачиваюсь набок, лицом к Звезде. Простыня между нами — жалкая преграда для моих коварных планов.

По-хозяйски лапой притягиваю девушку к себе. Стелла вскрикивает от неожиданности, но не сопротивляется.

Её тело прижимается ко мне. Через ткань простыни чувствую каждую выпуклость, каждую впадину. Ощущаю, как маленькая, твёрдая горошина соска упирается мне в грудь. От этого прикосновения в голове происходит атомный взрыв. Удивительно, что мозги не разлетаются по стенкам.

А ведь хотел быть джентльменом…

Наши взгляды встречаются в полумраке. В её глазах — не боль, не страх, а вызов. Жажда. Та же самая буря, что бушует во мне.

Я больше не думаю. Не анализирую. Просто наклоняюсь и прижимаюсь губами к её губам.

Первый поцелуй прошивает насквозь удар током.

Двести двадцать?

Хрена там! Все триста шестьдесят!

Её губы горячие, припухшие, чуть солёные от слёз или пота, не знаю. Она отвечает сразу, жадно, кусая мою нижнюю губу.

Всё напряжение вырывается наружу. Срываю с неё простыню, наши тела встречаются без преград. Её горячая, покрытая сметаной кожа прилипает к моей. Запах этой поджаренной за солнце заразы сводит с ума.

Целую шею, ключицы, осторожно, избегая самых красных мест. Она стонет, руки запутываются в моих волосах, потом скользят вниз по спине, впиваются ногтями.

Боль острая, сладкая…

Я покрываю поцелуями молочную грудь. Она выгибается навстречу, дыхание превращается в прерывистые всхлипы.

— Миша… — шепчет моя вредная девочка, и в её голосе нет ни капли сарказма, только чистая, неподдельная жажда.

Я отвечаю ей новым, более глубоким поцелуем.

Моя рука скользит по её животу, ниже, нащупывает край тех самых чёрных трусиков. Она помогает мне, сбрасывая их. И вот мы оба абсолютно голые, сплетённые в одном порыве на простыне, в комнате, где холодный воздух кондиционера смешивается с жаром наших тел.

Смотрю ей в глаза, ищу разрешения.

В них тот же огонь, та же готовность…

Больше нет отговорок, нет гипса, нет ожогов.

Есть только она и я…

И начинается буря. Нет больше осторожности, только давно сдерживаемая страсть. Её тело отвечает мне с той же яростью, с какой мы всегда спорили.

Каждое движение, каждый стон — это продолжение нашей войны, но теперь на другом поле.

Она кусает моё плечо, я прижимаю её к себе так, что Стелла теряет дыхание.

В комнате стоит тяжёлое дыхание, смешанное со звуком кондиционера. Пахнет нами, сексом, сметаной и рекой.

Никто не говорит ни слова. Просто лежим, сплетённые в клубок конечностей, в комнате, которая кажется теперь центром вселенной.

Гипс на её ноге холодно упирается мне в голень. Я глажу её волосы, сметана с моих пальцев наверняка оставляет следы на розовых прядях.

Звезда прижимается лицом к моей шее. Её дыхание постепенно выравнивается.

— Миша… — снова шепчет, но теперь это просто констатация факта.

— Спи, Костяная нога, — целую её в макушку. — Всё, конец света сегодня отменяется.

Она фыркает, слабо, почти беззвучно смеётся. И затихает.

А я лежу, смотрю в потолок и понимаю, что попал в капкан.

Но вырываться из него не хочется…

Совсем…