Капкан для Бурого

Глава 9

План «женить на себе» неожиданно переходит в стадию «жить у него»…

Стелла

Бурый привозит меня в свою берлогу.

Не ту, что стоит на берегу Волги, а к себе домой, в свою городскую крепость из бетона.

Чего, собственно, я и добивалась. Мысль поселиться в стане врага посетила меня неожиданно, едва я выползла из кабинета врача в травме.

И ведь сработал хлипкий планчик!

Определённо, я гениальна…

Настроение отличное, ликующее, несмотря на глубокую ночь и тупую, ноющую боль в ноге.

Каждый удар сердца отдаёт в гипс горячей волной, но я лишь стискиваю зубы.

Боль — справедливая плата. Плата за то, что провидение, сама судьба, а по факту — моя собственная идиотская неловкость, помогают мне заарканить этого упрямого, вредного и чертовски притягательного медведя.

Гипс — это не помеха, а пропуск в новую жизнь.

Кто ж знал, что смертельный номер спрыгивания с сосны станет таким гениальным стратегическим ходом в схватке с Попатычем.

И в машинку, и из машинки меня несут на ручках.

Я обвиваю бычью шею своего, надеюсь страстного, зверя.

Дышу в ароматную впадину у самого основания челюсти, впитываю запах леса, пота, металла и чего-то глубоко своего, медвежьего.

Он не особенно и пыхтит, силач проклятый. Доносит до лифта, потом по узкому коридору — я боюсь задеть гипсом за косяк, прижимаюсь к нему ближе, — и вот уже Медведь пинает дверь в спальню.

Знакомая комната. Почти родная кровать. Только на этот раз меня не сваливают на неё, а почти швыряют, как мешок с картошкой, который надоел ещё на втором этаже.

Я вскрикиваю от неожиданности и боли, когда ударюсь плечом о матрас.

— Бельё чистое, будешь спать здесь, — бурчит Потапкин, даже не глядя на меня.

Стоит посреди комнаты, огромный и недовольный. Весь его облик излучает желание быть где угодно, только не здесь.

Но я не из тех, кто сдаётся.

— А в душик? — хлопаю ресничками. Вернее, тем, что от них осталось после костра.

Смотрю на него снизу вверх, изображая хрупкость и немощь. Хочу увидеть раздражение в глазах. И, естественно, получаю.

— Утром помоешься. Гипс надо будет пищевой плёнкой замотать, а то размокнет.

— Но хотя бы мордочку сполоснуть, — настаиваю капризным голосом.

Я должна вывести его из равновесия. Хотя бы из спортивного интереса.

— Лапкой умоешь, — парирует в конец обуревший тип и в его взгляде проскальзывает усталая усмешка.

Наглец!

Он берёт одну подушку с кровати (мою!), достаёт из шкафа одеяло, простыню и решительно разворачивается к выходу.

Широкая спина похожа на каменную стену, отгораживающую его мир от моего вторжения.

Паника, острая и детская, щиплет меня за горло.

Он уходит, не выполнив ни одну мою просьбу!

— Я тебе в кровать написаю! — выпаливают губы прежде, чем успевает включиться мозг.

Бурый замирает в дверном проёме, будто наткнувшись на невидимую преграду.

Плечи напрягаются, голова нервно дёргается.

Медленно, очень медленно поворачивается.

До него только сейчас, видимо, доходит вся глубина катастрофы.

Помимо умыться, почистить зубки, я ещё и нужду справить хочу.

Живая, блин, девушка.

Со сломанной ногой.

В его квартире.

На лице смесь ужаса, крайнего раздражения и осознания полной, абсолютной обречённости.

Он проигрывает. И мы оба это понимаем.

— Ладно, сейчас вернусь, — целит сквозь зубы и скрывается в коридоре.

Через пять минут я уже вовсю плещусь в душе. Сижу на маленькой табуретке, которую он втиснул в кабину.

Горячая вода — настоящее блаженство.

Смываю с себя лесную грязь, сажу, запах страха и дыма.

Гипс замотан по всем правилам упаковки хрупкого товара на маркетплейсах: пакет, три слоя плёнки, полбобины скотча. Похоже на огромный белый кокон.

Бурый пыхтит под дверью.

Я слышу, как он переминается с ноги на ногу, вздыхает, ходит туда-сюда.

Отлично!

Так приятно точить свои коготки об его нервы…

В наглую испытываю Михино терпение. Моюсь долго, тщательно, наслаждаясь каждой минутой.

Ну так-то уже почти пять утра. Мужику завтра на работу, а я могу спать хоть весь день…

Ах, как же клёво, как сладко бесить своих врагов!

Выключаю воду. Тишина становится оглушительной. И тут — стук. Не в дверь, а почти что в мою вредную душонку. — Звезда, я считаю до десяти и захожу!

Бурый явно рассержен и выдвигает мне ультиматум.

Адреналин ударяет в голову. Игра входит в опасную фазу.

Быстро снимаю полотенце с крючка. Вытираюсь наспех. Его хватает, чтобы кое-как прикрыть стратегические высоты и кое-что ниже.

Держу концы полотенца одной рукой над грудью. Сердце колотится где-то в горле.

На счёте «десять» дверь приоткрывается ровно настолько, чтобы пропустить его взгляд.

— Да заходи уже! Вынимай меня отсюда, — протягиваю свободную руку, стараясь, чтобы голос звучал ровно и даже немного насмешливо.

Он заходит. Не смотрит на меня. Смотрит куда-то в пространство над моей головой.

Челюсть напряжена, желваки двигаются в такт дыханию.

Бурый легко, почти без усилий, подхватывает моё бренное тельце. Одна рука — под коленями, другая — под спиной.

Я снова в коконе его силы, прижата к крепкой мужской груди.

Меня несут в спальню и на этот раз не бросают, а опускают на край кровати с преувеличенной, почти нелепой осторожностью, как будто я не человек, а ваза из тонкого богемского стекла.

И тут начинается самое интересное: Бурый садится на корточки передо мной, его лицо оказывается на уровне моих коленок. Берёт ножницы, начинает разрезать скотч, разматывать плёнку.

Движения резкие, сосредоточенные. Он старается не касаться меня. Дышит громко, будто камни ворочает.

А я, поганка такая, решаюсь на отчаянный маневр.

Под предлогом, что сижу неудобно, слегка приподнимаю здоровую ногу и… поправляю полотенце.

Оно съезжает. Я его натягиваю. Слишком высоко. Граница ткани теперь проходит опасно близко от интимного места.

Чувствую, как по моей коже, скрытой под полотенцем, пробегают мурашки.

Не от холода. От его взгляда.

Он не смотрит. Упрямо, с маниакальным упорством, держит глаза только на гипсе.

Но я вижу, как покраснели уши, напряглись скулы.

Как капля пота скатилась с виска и исчезла в щетине.

Он пыхтит, как паровоз на крутом подъёме.

Молчит. Сжимает зубы так, что слышен их скрежет.

Атмосфера в комнате сгущается до состояния желе. Воздух становится сладким и опасным. В нём пахнет моим гелем для душа, его пОтом и чем-то невысказанным, что вибрирует между нами, как натянутая струна.

И лишь когда последний лоскут плёнки снят, и белый, шершавый гипс предстаёт во всей своей «красе», Бурый делает рывок.

Поднимается с корточек так резко, что у меня перехватывает дыхание. Он стоит надо мной, заслоняя свет от люстры, огромный и потрёпанный «спасательной операцией» и моими издёвками.

— Всё, Костяная нога, спокойной ночи, — произносит хрипло, и в его голосе слышится вся вселенская усталость. — Утром привезу тебе костыли!

Миша разворачивается и уходит, прикрывая за собой дверь.

Я остаюсь одна. Сижу на краю кровати, дрожа от какого-то непонятного возбуждения.

Медленно падаю на спину и закрываю глаза.

Боль в ноге возвращается с новой силой. Но на моих губах играет самая настоящая, не притворная улыбка.

Он краснел. Он пыхтел. Он не посмел меня тронуть.

Первый рубеж взят. Берлога захвачена. Война продолжается.

И я только что выиграла важную битву!