Хейтер из рода Стужевых, том 4

Глава 8

Падал редкий снежок, погода стояла безветренная. И тишина, нарушаемая лишь звуком нашего размеренного бега и дыханием. Облачка пара, вырываясь изо рта, быстро растворялись в морозном январском воздухе, а на сердце у меня было как никогда легко.

Отчасти дело в тренировке — физические нагрузки на меня всегда действовали успокаивающе. Мысли раскладывались по полочкам, и тревога отходила на второй план. Был лишь я и приятная усталость в мышцах. А ещё верные друзья рядом — сказка!

И тут я увидел сестру, Марию. Она тащила тяжёлую сумку, то одной рукой, то двумя, пятясь пятой точкой вперёд. Одета в свой тёплый розовый спортивный костюм и куртку в тон. На ногах высокие ботинки на меху. Светлые волосы рассыпаны по плечам. Такая вот мягкая нежная зефирка. Но это лишь внешне, к сожалению. За красивым личиком скрывался скверный характер и глупость. Училась она, может, и хорошо, как и Земская, но обеим не хватало житейской интуиции.

Она шла медленно, чемодан то и дело норовил вырваться из её рук. А ещё время от времени доносилось её кряхтение и вздохи. Выглядела она забавно. Такая слабая и беззащитная — необычное для неё амплуа.

Мы поравнялись с ней, и я, сбавив темп, коротко бросил:

— Помочь?

Мария вздрогнула, как ужаленная, и выпрямилась. Её лицо, покрасневшее от натуги, исказилось мгновенной, знакомой неприязнью и высокомерием.

— О, не стоит! — выпалила она, поставив руки в боки. — У тебя и твоих… друзей, — она с ненавистью окинула взглядом Васю и Ксению, — и так своих дел по горло. Совсем нет времени на тех, кого недавно называл подругами. Таня, Вика… Кто такие? А, неважно!

Она отмахнулась и вновь схватила чемодан. Большой, на четырёх колёсиках. И тяжёлый, судя по всему.

Мария поднатужилась и преодолела небольшой снежный бугорок на углу поворота дорожки. Чуть было не упала, я подхватил её за локоть, не скрывая улыбки. Но девушка тут же меня оттолкнула.

— Тебе ведь плевать на Таню, правда? — выпалила она. — Никто из вас даже не поинтересовался, как она там, одна, под следствием! Я одна о ней забочусь!

— Помнится, меня она кинула, только заподозрив, что я бастард, — хмыкнул я. — А тут серьёзные обвинения от правоохранительных органов. Не считаешь, что… степень серьёзности не соответствует?

— Она всё объяснила! Лишь на полчаса опоздала по этой отсрочке! Разве за это сажают в тюрьму? Нет! Это всё Огнев и его прихвостни! Наговорили на бедняжку… Уверена, Миша сох по ней, а когда она отказала, решил так отомстить, показать, кто главнее в Тамбове. А ты… ты просто воспользовался ситуацией, чтобы вставить им нож в спину! И Тане, и Вике. Что одна безвинная, что вторая с абсурдными обвинениями. Наркоторговка, конечно! Да кто в этот бред поверит вообще? Решили, что нашли крайних? Но глава Рожиновых обо всём позаботится, вот увидите! Таня вернётся, и просить прощения будете, но никто вас уже не простит. Понятно⁈

Мария притихла. Она эмоционально тараторила и махала руками, потому сбилось дыхание.

— Такие, как ты, Маша, всегда будут трепыхаться в бессмысленной деятельности. Потому что дальше носа своего не видят. Верят красивым словам и не ведают, что у них за спиной. Думаешь, полиция сплошь продажная, и попадают туда только безвинные? Что ж, живи дальше в своём иллюзорном мирке. Раз очевидного не видишь.

Она отпрянула, словно я её ударил. Слёзы наконец потекли по её щекам, но это были слёзы бессильной злости.

— Я ненавижу тебя! Я заберу её вещи, я буду ей помогать, чем смогу! А ты… ты кончишь плохо, Алексей! Я надеюсь, ты останешься совсем один, и тогда ты поймёшь! Все вы — предатели, и участь вас ждёт такая же. Крысиная.

— Моя милая глупая старшая сестрёнка, — вздохнул я, качая головой. — Я бы посоветовал тебе хорошенько подумать, кому и зачем ты оказываешь помощь. Чтобы потом не пришлось собирать вещи уже тебе. Но ты ведь меня не послушаешь, верно?

Я развернулся, и даже начал бежать дальше. Мария же принялась поливать меня грязью. Какая я неблагодарная тварь, не ценю помощь и всё в этом роде. И друзья у меня такие же, ненастоящие.

Вася, обычно молчаливый, не выдержал. Он резко остановился и развернулся, хмуро смотря на Марию:

— А она обо мне когда-нибудь заботилась? — спросил он, и в его голосе звучало презрение. — Для неё я всегда был человеком второго сорта. Грязным бастардом, почти простолюдином. Так чего ты хочешь? Чтобы я сейчас проливал слезы по ней?

Мария открыла рот, чтобы излить на него новый поток ярости, но её опередила Ксения. Та шагнула вперёд, и её спокойный, ровный голос прозвучал как удар хлыста по воде — резко и отрезвляюще.

— Хватит, Мария. Таня — не святая. Однажды и ты это поймёшь. Надеюсь только, что не слишком поздно. Идёмте, ребята.

Последние слова она адресовала мне и Васе. Я кивнул, а Снежнов посмотрел вниз и опередил нас.

— Да пошли вы все… — Мария решила продолжить тираду, но её уже никто не слушал.

Я видел хмурые лица друзей, но не решался что-то сказать. Лёгкость, которая ощущалась несколько минут назад, было уже не вернуть. Я знал, что всё делал правильно, а Мария просто глупая и упрямая, всегда была такой. И всё же, было грустно от осознания того, что она решила помогать Тане несмотря ни на что. Потому что Рожинова этого отношения банально не заслуживала. Как и верности Виктории. Надеюсь, Мясоедова скоро поймёт, что не того человека выбрала в качестве кумира, не за тем пошла. И сделает правильный выбор, пусть и запоздалый.

Интерлюдия

В одном из элитных ресторанов Тамбова вип-комнату занимали двое респектабельных мужчин. Оба из высших слоёв общества, являясь носителями графских титулов. И обстановки им под стать: глубокие кожаные кресла, приглушённый свет дизайнерских бра, тяжёлые портьеры, отсекающие мир от уединённой комнаты. Воздух наполнен ароматами выдержанного коньяка и мясных закусок.

Виктор Огнев медленно раскуривал дорогую сигару, тяжёлый запах от которой смешался с какофонией аппетитных ароматов. Усмешка не сходила с его лица, как и надменный взгляд с собеседника.

Напротив восседал Григорий Рожинов, в дорогом костюме и видом, полным непоколебимой уверенности. Между ними на столе стояли два бокала, но ни один из мужчин не притрагивался к напиткам, так как это была далеко не дружеская беседа.

Виктор первым нарушил ритуал молчания. Он неспешно стряхнул пепел с сигары в пепельницу и поднял бокал с коньяком.

— Восхитительная выдержка, Григорий Олегович, — его голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Жаль, что не все вещи в жизни обладают подобной зрелостью. Некоторые, подобно молодым винам, бродят, портятся и в итоге оставляют лишь горькое послевкусие.

Григорий Рожинов уловил намёк. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно сжались, но лицо осталось невозмутимой маской светской учтивости.

— Вкус, как и восприятие ситуации, Виктор Петрович, — вещь субъективная. Иногда за кислотой незрелого плода скрывается перспективный букет. Нужно лишь дать ему время и правильное… руководство.

— Руководство, — Огнев хмыкнул, но в его глазах не было ни капли веселья. — Иногда никакое руководство не исправит изначально порочную натуру. Когда саженцу задан неправильный вектор роста, его уже не выпрямить. Остаётся лишь выкорчевать, чтобы он не отравлял почву вокруг себя.

Он сделал небольшую паузу, давая словам впитаться, после чего продолжил:

— Вы чересчур её баловали, Григорий. Позволяли играть с огнём, думая, что это просто бенгальские свечи. И в итоге она умудрилась поджечь то, что не стоило трогать ни в коем случае. Этого уголька в мешке уже не утаить при всём желании. Как ни пытайся делать вид, что он холодный, прожжёт и мешок, и кожу.

Лицо Григория Рожинова оставалось спокойным, но в его взгляде вспыхнул холодный огонёк гнева.

— Моя дочь, Виктор Петрович, — произнёс он, и каждый звук был отчеканен из льда, — обладает незаурядным умом и сильным характером. Я не баловал её. Я готовил к той роли, которую ей предстоит занять. А что касается нынешней… ситуации, — он с лёгким пренебрежением махнул рукой, — то я уверен, это не более чем досадное недоразумение. Цепь случайностей, искусно сшитая теми, кому выгодно очернить имя моего дома.

— Железобетонные случайности, — парировал Огнев. — С пострадавшими и свидетелями. Слишком монументальная конструкция, чтобы быть просто плодом чьих-то интриг.

— Всякая конструкция, какой бы прочной она ни казалась, может быть разобрана до винтика, если подойти к делу с должными тщательностью и ресурсами, — Рожинов отпил наконец глоток коньяка, демонстрируя, что разговор для него далёк от завершения. — И я приложу все усилия, чтобы истина восторжествовала. А истина, я уверен, заключается в невиновности моей дочери.

Огнев внимательно посмотрел на него, оценивая. Он видел не отчаявшегося отца, а расчётливого игрока, поставившего на кон репутацию своего рода. Да вот только и сам Виктор был уверен в истинности произошедшего, и гораздо больше собеседника. Ведь он видел все материалы дела, доказывающие всё, что следовало доказать. Тут при всём желании нельзя было отмотать назад и сказать «вы всё не так поняли».

— Хотел бы я пожелать, чтобы ваши усилия увенчались успехом, — сказал Виктор Петрович, и в его голосе прозвучала плохо скрываемый скепсис. — Ради блага вашего дома. В конечном итоге, мы никогда не сталкивались не напрямую, ни косвенно. Наши интересы всегда лежали в разных плоскостях, а потому не было причин для обид. До недавнего времени.

Григорий Рожинов медленно поставил бокал. Его улыбка была холодной и безупречной.

— Благодарю за беспокойство, Виктор Петрович. Но не тревожьтесь о моём доме. Мы столетия стоим на этом фундаменте. И я уверен, мы выстоим и на этот раз. Моя дочь вернётся домой и в академию с полностью восстановленной репутацией. Я вам это обещаю.

Он произнёс последнюю фразу не как просьбу или надежду, а как констатацию неизбежного факта. Виктор лишь покачал головой.

— Хотел бы я, чтобы так оно и случилось… А знаете что? — он наконец с начала беседы искренне улыбнулся. — Убедите меня. Найдите истинного виновника, я буду лишь благодарен вам за это. До того момента о вашей дочери позаботятся. Без контекста, не переживайте, — он поднял руку в примиряющем жесте. — Ей ничто не угрожает, пока суд и компетентные люди не докажут её вину. Или невиновность, но это уже на вашей чести.

— Не сомневайтесь, я в своих детях уверен.

Огнев хмыкнул и потушил недокуренную сигару, ткнув её в пепельницу. Хотел бы и он быть уверенным, но, увы.

— К счастью, но чаще к сожалению, наши дети являются не нашими копиями, а другими, свободными личностями. Которые хотят жить своей жизнью, а потому не слушают никого. Не боитесь разочароваться? — философски поинтересовался Виктор.

— Совершенно не переживаю по этому поводу, — уверенно заявил Григорий.

— Что ж, вы должны понимать, что мне нужны не деньги, а расплата. Если ваша дочь не причастна к… отравлению моего сына, то ограничитесь вирой в зависимости от степени её участия в деле. Но я видел материалы дела, вам придётся очень постараться. Свалить всё на козла отпущения… Как её там, баронессу Мясоедову? Не выйдет.

Два графа смотрели друг на друга через стол — два полководца перед решающей битвой, где оружием были не мечи, а влияние, деньги и железная воля. Никто не уступал на этих первых переговорах.

Война была объявлена внезапно, Рожинова беспокоило лишь то, что с начала партии его дочь оказалась в заложниках. Но ничего, он во всём разберётся. Найдёт, кому было выгодно подставить студентку.

Интерлюдия

Комната для свиданий в СИЗО была стерильной и безликой. Серые стены, железный стол, прикрученный к полу, и два стула по разные стороны. Воздух пах хлоркой и тоской. Когда конвоир ввёл Татьяну, Валентин уже ждал её. Он сидел с идеально прямой спиной, но его пальцы нервно барабанили по столу. Увидев тени под глазами всегда прекрасно выглядящей сестры, его лицо, обычно выражающее лишь холодное высокомерие, исказилось от искреннего беспокойства.

— Таня, — он резко поднялся, его голос прозвучал громче, чем нужно. — С тобой всё в порядке? Они… они с тобой хорошо обращаются? Если кто-то из этих скотов посмел…

— Со мной всё в порядке, Валя, — Татьяна села напротив, её осанка была такой же безупречной, как и на светском приёме. Лишь взгляд выдавали напряжение. — Не драматизируй. Временные неудобства.

— Временные? — Валентин фыркнул, снова опускаясь на стул. — Это безобразие! Отец уверен, что ты невиновна. И я тоже. Ты не настолько глупа, чтобы целенаправленно вредить отпрыску Огневых. Это же откровенная провокация! Кто-то очень умело сфабриковал все эти «улики».

Он говорил громко, с привычной для него самоуверенностью, как будто сама мысль о виновности сестры являлась личным оскорблением.

— Конечно, — поддержала его Таня, её голос был ровным, но в глубине глаз плескалась тревога. — Всё это выглядит крайне нелепо. На что злопыхатели только надеялись, фабрикуя это дело, не понимаю, — она пожала плечами.

— Нелепо и глупо! — подхватил Валентин. — Но не волнуйся. Отец уже ведёт расследование. Мы найдём тех, кто посмел тебя подставить. Мы вычислим всех, кому была выгодна эта низкая интрига. И будь уверена, — его губы растянулись в холодной, безрадостной улыбке, — наш дом покарает их с такой силой, что это станет уроком для всех, кто посмеет косо посмотреть на Рожиновых.

Он говорил с непоколебимой уверенностью человека, с рождения привыкшего к безнаказанности и власти. Его забота была грубой и эгоцентричной, но в ней не было фальши. Он искренне верил в её невиновность и был готов сокрушить любого, кто встанет на их пути.

— Решили столкнуть лбами двух графов, словно заправских алкашей простолюдинов? — продолжал он возмущаться. — Глупцы! Будто мы не сможем докопаться до истины! У нас связи и людской ресурс высшего качества. Как бы тщательно эту аферу ни подготовили, мы быстро её разберём по кирпичикам. И виновники пожалеют, вот увидишь. Ты скоро вернёшься домой.

— Спасибо, Валя, — тихо сказала Татьяна, и на её лицо на мгновение легла маска сестринской нежности. — Спасибо, что веришь в меня.

— Разумеется, я верю, — он откинулся на спинку стула с видом человека, уже почти одержавшего победу. — Скоро ты выйдешь отсюда, и мы займёмся восстановлением твоей репутации. Эти клеветники ещё пожалеют. Наверняка и Стужев там как-то затесался. В этот раз рукой не отделается, я ему все кости переломаю, падали!

Они поговорили ещё несколько минут, Валентин делился последними новостями в их общих делах и планами на будущее, словно она была не в СИЗО, а в санатории. Когда свидание подошло к концу, и конвоир уже ждал у двери, Валентин встал.

— Держись, сестра. Скоро всё закончится. Немного осталось.

Он ушёл с гулким скрипом железной двери и звонким щелчком затворного механизма. Его шаги эхом отдавались в коридоре ещё какое-то время.

Таню так же отвели в её одиночную камеру. Более уютную, чем то помещение, где она оказалась в первый день, но это фактически ничего не меняло.

Когда дверь за её спиной закрылась, девушка осталась одна в безмолвной, удушающей комнате, и маска рухнула. Татьяна сгорбилась, схватившись за голову руками, её пальцы впились в волосы. Глухой, безнадёжный стон вырвался из её груди.

Близкие верили в её невиновность. Отец тратил ресурсы, чтобы найти «настоящих» виновных. Валентин клялся в мести. А она… она сидела здесь и знала правду. Правду, которая была страшнее любой фабрикации. Она была виновата. Она посмела причинить вред графу Михаилу Огневу просто потому что могла. Просто потому что он, сам того не осознавая, встал у неё на пути. И это было лишь её прихотью — попытаться манипулировать парнем, а потом, когда это не удалось, подсадить на наркотики.

— Нет, они не докажут, — прошептала она и выпрямилась.

Да, её родственники помогут. Найдут крайних. Да, так оно и будет. Она оставила достаточно ниточек, улик, ведущих к другим людям.

О том, что её гордая, самоуверенная семья, не желая видеть очевидного, рыла ей яму, Татьяне думать не хотелось. Она желала цепляться за любой повод для спасения, как за последнюю соломинку. Это было ей жизненно необходимо, чтобы не впасть в бездну отчаяния.