Хейтер из рода Стужевых, том 4

Глава 10

Интерлюдия

Зал суда был небольшим, душным и насквозь пропитанным запахом старой пыли, лакированного дерева и страха. Свет тусклых ламп едва разгонял полумрак, ложась тяжёлыми пятнами на потёртый паркет и тёмные скамьи для публики. Это было закрытое заседание — ни журналистов, ни праздных зевак. Только те, чьи судьбы были переплетены этим делом.

Дверь со стороны задержанных открылась с громким лязгом замка. Первой в гудящий голосами зал вошла Татьяна Рожинова. Её изящное чёрное платье, уместное на светском рауте, выглядело зловещим диссонансом в этом месте. На её запястьях поблёскивали стальные наручники. Конвоир, придерживая девушку за локоть, подвёл её к небольшой, огороженной решёткой скамье — клетке для подсудимых и жестом велел зайти внутрь. Лязг защёлкивающегося замка прозвучал оглушительно громко в наступившей при ее появлении напряжённой тишине.

Татьяна не опустила глаз. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по залу. Она увидела отца — его лицо было каменной маской, но в бешено пульсирующей жилке на виске читалось едва сдерживаемое волнение. Она увидела Валентина, сидевшего с идеально прямой спиной; его взгляд был устремлён вперёд, будто он не замечал ни сестры в клетке, ни всего этого цирка.

А затем её глаза наткнулись на бледного, тщедушного парня, сидевшего на скамье свидетелей. Глеб Небесный.

Внутри у неё всё оборвалось и тут же закипело яростным, бешеным огнём. Он! Она была уверена, что этот ничтожный червь сбежал на самый край Империи, зарылся в какую-нибудь дыру и трясётся там от страха. А он здесь. Осмелился сидеть в зале суда. Осмелился свидетельствовать. Предать её!

Её взгляд, острый, как отточенный клинок, впился в него. Глеб съёжился, словно от физического удара. Его плечи сгорбились, он побледнел ещё больше, если это было возможно, и почти рефлекторно прикрыл лицо дрожащими ладонями, стараясь спрятаться от её ненавидящих глаз.

Презрительная усмешка тронула губы Татьяны. Ничтожество.

И тут её взгляд, скользя дальше, наткнулся на другое знакомое лицо. Алексей Стужев сидел в конце ряда, почти в тени, неприметный, но его присутствие здесь било по нервам сильнее, чем вид Глеба. Что ему здесь нужно? Недоумение на миг смешалось с яростью. Он пришёл поглазеть на её унижение? Или… его роль в этом спектакле была куда значительнее, чем она предполагала?

В этот момент боковая дверь распахнулась, и в зал тяжёлой поступью вошёл судья в чёрной мантии. Секретарь, вскочив с места, звонким, пронзительным голосом объявил на всё помещение:

— Встать! Суд идёт!

Скамьи заскрипели, все присутствующие поднялись. Поднялась и Татьяна в своей клетке, её фигура в проёме решётки была похожа на прекрасную, но пойманную хищную птицу в тесной клетке. Её пальцы сжали холодные прутья. Игра в невинность была окончена. Начиналась настоящая битва. И она видела всех своих врагов, выстроившихся против неё в этом душном, ненавистном зале.

Цирк. Неужели кто-то действительно считает, что она ответит по закону? Этот мир работает иначе, что девушка прекрасна знала. Она из графского рода, связей отца более чем достаточно. Учитывая, что никаких прямых улик она не оставила. Пустые слова опального баронишки против уважаемой графини? Это же очевидно!

Морозный воздух врывался в лёгкие, и был дико сладок после той удушливой коробки зала суда. Я шёл, засунув руки в карманы, и чувствовал, как по нутру разливаются лёгкость и приятное тепло. Хотелось идти вприпрыжку, но я сдерживался.

Первая кровь была пущена. И пущена блестяще. В коридоре осталась безмолвно рыдающая Мария — даже до неё начало доходить, что «лучшая подруга» вымазалась грязью по самую макушку.

В голове чётко, как кадры из фильма, всплывали сегодняшние моменты. Прокурор, этот сухарь в мантии, методично, без особых эмоций зачитывал лишь начало обвинения. Самый сок ещё был впереди — ни слова о наркотиках, пока ещё только незаконное распространение магического стимулятора синяя пыльца. Но уже одно только вступление звучало для обвиняемой как похоронный марш.

«…используя своё положение… организовала систему… установила контакты…»

Каждое слово было гвоздём в крышку её гроба. Я украдкой наблюдал за их компанией. Старик Рожинов сидел, выпрямившись, с лицом, будто высеченным из гранита. Но я видел, как с каждым новым словом обвинителя его челюсть сжималась всё туже. Мне даже казалось, что я слышал скрежет его зубов!

Он ещё верил, что это интрига, что его дочь подставили, но масштаб уже начинал доходить до него. От него исходила почти физическая волна холодной, сдержанной ярости. И отнюдь не на обвинителя.

А Валентин… Его надменная маска начала трещать по швам. Он смотрел на сестру в этой клетке, будто видел падение всего своего мира. Его главный стратег, его союзница по крови, оказывалась не гениальной интриганкой, а просто мелкой преступницей, попавшейся по глупости. И это било по его самолюбию больнее, чем любое обвинение.

Сама Таня в своём загоне пыталась изображать ледяное спокойствие. Но я-то видел, как дёргается веко, как слишком плотно сжаты губы. Она всё ещё надеялась на папочку. А папочка смотрел на неё взглядом, в котором было всё меньше отцовской любви и всё больше — оценки битого актива.

И самое прекрасное, — я мысленно усмехнулся, проходя ворота академии, — они ещё даже не видят и десятой доли того, что их ждёт. Они не слышали переписок, где их блестящая княжна строила барбаросовские планы по свержению Огнева, по дискредитации Михаила и много чего ещё.

Чувство абсолютной власти было пьянящим. Я, барон Алексей Платонович Стужев, тот, на кого эти графские отпрыски смотрели как на грязь, сейчас дёргал за ниточки, от которых плясали их судьбы. Я сидел в зале как рядовой зритель, а по сути — был режиссёром этого великолепного спектакля.

Конечно, они ещё будут бороться. Их адвокаты станут выкручиваться, Рожинов-старший — давить. Но первый, самый важный удар был нанесён. И он пришёлся точно в солнечное сплетение. Сомнение, как ядовитый червь, уже проникло в их спесивую, прогнившую родовую крепость. И теперь будет точить её изнутри.

Я открыл дверь в комнату, и на моём лице застыла не улыбка, а оскал. Холодный и безраздельный. Вася оторвался от учебника и вздрогнул, посмотрев на меня. На его лице читалась настороженность. Но я был слишком погружён в свои размышления, чтобы реагировать на его поведение. Захочет — сам спросит о прошедшем судилище.

Продолжайте, Рожиновы. Хмурьтесь, злитесь, стройте козни. Вы все уже в моей ловушке. А самое забавное — вы даже не знаете, чьи именно руки её захлопнули.

Особняк Земских давил на меня не кричащим золотом, как это могло быть у выскочек, а молчаливым, неоспоримым весом столетий. Высокие потолки, тёмное дерево, портреты предков в золочёных рамах — их глаза, казалось, прожигали меня насквозь, оценивая и находя недостойным.

Сам дом будто сошёл с экрана кинотеатра. Здесь каждая деталь говорила: «Мы были здесь до тебя. И останемся после». Такая стоическая минималистическая древность, которая никогда не выйдет из моды.

Воздух пах старыми книгами, воском и едва уловимым горьковатым ароматом. Как Ксения пояснила, это была полынь — основной ингредиент зелий бабушки. Она являлась алхимиком, хоть и давно отошла от дел, всё ещё имела свою лавку с зельями, улучшенными магией. Стоило учитывать, что такие вещи имели немалую ценность, да и спрос был стабильным. Те самые стимуляторы, слабее разломовских, но зато действительно без побочек. Всем этим бизнесом занимались её дети.

Ксения, заметно нервничая, провела меня по длинному коридору, увешанному портретами, в гостиную. У камина, в котором трещали настоящие поленья, в массивном кресле, больше похожем на трон, сидела женщина. Графиня Земская.

— Бабушка, — голос Ксении прозвучал тепло, такой интонации у неё я ещё не слышал, — это Алексей Стужев. Тот самый, о ком я тебе рассказывала.

Я остановился в паре шагов, встретившись с ледяным взглядом женщины.

— Здравствуйте, графиня. Рад, наконец, познакомиться с вами лично, — вежливо сказал я и слегка поклонился.

Она изучала меня. Ей можно было дать лет пятьдесят, не намного больше, но в этих глазах цвета пасмурного холодного неба жила такая глубина, что становилось не по себе. Я ощущал прохладу, что шла от неё. Разве она не маг земли? Почему такой эффект?

Её глаза скользнули по моей фигуре, задержались на лице, будто выискивая что-то знакомое или, наоборот, чужеродное. Её лицо с тонкими, словно вырезанными из слоновой кости чертами, не выражало ровным счётом ничего.

— Вечер добрый, барон Стужев, — произнесла она. Её голос был низким, ровным, без единой эмоциональной вибрации. Просто констатация факта. — Много слышала о вас от внучки. Присаживайтесь.

Только я опустился в кресло, как двери распахнулись, и вошла служанка со столиком на колёсиках. Она расставила чашки и блюдца со вкусностями к чаю, а так же чайничек. Я сразу обратил внимание, что он артефактный, поддерживает тепло.

— Что ж, — произнесла хозяйка, наливая себе чай, от которого незамедлительно пошёл приятный аромат чабреца. — Ксения говорит, вы неплохо владеете кулаками.

— Стараюсь, графиня, — ровно ответил я в попытке показать себя серьёзным парнем. — У меня хороший учитель.

— Но кулаки — это одно, — продолжила она, не меняя интонации. — Моя внучка просит разрешения на магические спарринги с вами. Говорит, что одной дуэли ей недостаточно для практики. Причём практиковаться она желает с вами. А мне хотелось бы быть спокойной. Вы понимаете, о чём я вас спрашиваю?

Её вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неумолимый. Она смотрела на меня строго, выжидая. Будто искала слабину, неуверенность, браваду. Мне стало не по себе, будто перед учительницей отчитываюсь о забытом доме дневнике.

Тем временем Ксения взяла освободившийся чайничек и начала наливать мне порцию напитка, а потом и себе.

— Понимаю, — кивнул я. — Вы спрашиваете, могу ли я контролировать свою силу. Достаточно ли я опытен, чтобы не навредить вашей внучке в ходе совместных тренировок. Ведь от обычных ударов сложно серьёзно пострадать, всё вылечит зелье. А вот с магией всё сложнее. Тем более — с магией огня.

Перед глазами появился Звягинцев, которому я сжёг все волосы. Те уже успели отрасти, но позор ему уже не смыть.

На лице старой графини не дрогнул ни один мускул, но я поймал едва заметное движение её брови. Она не ожидала такой прямой формулировки.

— Именно так, — сухо подтвердила она. — Магия — не кулачный бой. Ошибка здесь может стоить дорого.

— Я знаю, поэтому всегда хорошо контролирую своё пламя, — сказал я полуправду.

Потому что я и был огонь, он являлся моим продолжением, а я — его. Он не навредит тем, кому я не хочу вредить. Но вряд ли кто-то поймёт такую аналогию, о чём предупреждал Холодов. Как он и говорил, миром правят те, кто держит свои эмоции в узде. А у меня огонь и есть эмоция.

— Да? — она удивилась, немного приподняв бровь. — А у меня есть иная информация.

Ну конечно, наверняка ведь речь идет о случае со Звягинцевым, о чём же ещё она могла упомянуть?

— С Костей у нас была дуэль, в которой он повёл себя некорректно, за что и поплатился. Так что это, скорее, мой урок ему. Что нельзя переступать черту, иначе можно пострадать.

Ох, как красиво завернул!

— Слышала, одна особа тоже с вами нехорошо поступила, а затем ей пришлось бросить академию и вернуться домой.

Я уж подумал, она о Тане, но нет, об Анне.

— Это не зависящая от меня ситуация, — пожал я плечами. — Лишь не дал сесть себе на шею.

— И об этом я тоже наслышана, — хмыкнула она и отставила чашку. — Вы не прощаете обид.

— Не понимаю, о чём вы.

Я чуть не поперхнулся чаем и посмотрел на Ксению, но та едва заметно отрицательно покачала головой. Выходит, она ничего не говорила? Но старушка откуда-то в курсе происходящего? Или это моя мнительность?

— Мы с Ксенией уже скрещивали клинки, — решил я опять вернутся к цели визита. — И не только магические. Она сильна, целеустремлена и умна. Я не намерен относиться к ней как к хрустальной вазе. Но и не собираюсь бить на поражение в учебном спарринге. Для меня это — обмен опытом. Возможность научиться самому и помочь научиться другому. Без риска для здоровья партнёра.

Я замолчал, дав ей обдумать мои слова. Она внимательно смотрела на меня, её взгляд, казалось, проникал в самые потаённые уголки моего сознания, выискивая фальшь.

— Вы говорите уверенно, молодой человек, — наконец произнесла она с лёгкой улыбкой.

— У меня прекрасный учитель, он мне многое дал. В том числе понятие чести и справедливости. Он закалённый в боях ветеран, как на земле, так и в Разломах. Отсюда моя уверенность.

В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Валерия Олеговна медленно перевела взгляд на Ксению, изучая её лицо, а затем снова на меня.

— Хорошо, — сказала она. — Я даю своё согласие. Но с одним условием. Первые несколько спаррингов будут проходить под наблюдением моего доверенного человека. Если он подтвердит вашу… адекватность, — она чуть заметно улыбнулась, — ограничения будут сняты.

— Бабушка, спасибо! — радостно воскликнула Ксения, подпрыгнув в кресле.

— Аккуратнее, дорогая, — Валерия Олеговна сказала это с теплотой. — Ты можешь обжечься.

Девушка поспешила поставить чашку на стол и вцепилась в подлокотники, чтобы хоть как-то сдержать свои эмоции.

Интересно, она настолько сомневалась в исходе встречи, поэтому теперь так рада?

— Вы меня извините, молодые люди, — сказала графиня с некой грустью в голосе, — но я сегодня устала и покину вас. Можете насладиться чаем без меня.

— Спасибо, Валерия Олеговна, — кивнул я и сам поднялся вслед за женщиной, как того требовал этикет. — Хорошего вам вечера.

— И вам, молодой человек.

Когда дверь за женщиной закрылась, я почувствовал, как с плеч спадает невидимое напряжение. Испытание было пройдено. Старушка оказалась не такой строгой и страшной, как мне казалось. Дверь к новому, гораздо более интересному уровню тренировок была открыта.

Но не только это важно, а сам факт, что Ксения Юсупова захотела представить меня своей местной опекунше. И та согласилась принять барона, о котором все шептались, что он бастард. Это давало понять, что такие высокопоставленные в обществе люди обращают на меня внимание, а это дорогого стоит.

Я улыбался, смотря на радостно хлопающую в ладоши Ксению, и пригубил чай. Но рад был не меньше, чем она.

Интерлюдия

Комната для свиданий в ИВС была пустой и неуютной в своём исполнении. Отсюда хотелось уйти как можно скорее. Серые стены, стол, привинченный к полу, и два стула. Воздух был спёртым, сильно пахло хлоркой и влажностью.

Григорий Рожинов ожидал свою дочь стоя, его брезгливый взгляд рассматривал скудную обстановку, время от времени возвращаясь к стулу. На руках находились кожаные перчатки, которые он не спешил снимать, хотя в помещении было достаточно тепло. Кроме того, на нём был безупречный антрацитовый костюм, который выглядел здесь инородно, словно вызывающе брошенный вызов убожеству этого места.

Татьяна подошла к столу и села. Её осанка оставалась безупречной, взгляд — спокойным и немного усталым, будто всё происходящее — лишь досадная помеха в её расписании. Одета она была в чёрное траурное платье в пол, полностью закрытое, даже рукава такой длины, что оставляли прорезь для большого пальца.

— Отец, — произнесла она ровно. — Ты пришёл.

Татьяна знала, как он ненавидит подобные казённые места. Значит, цель его визита серьёзна, иначе бы отец дожидался дочь дома.

Григорий Олегович смотрел на неё несколько секунд, его проницательный, тяжёлый взгляд изучал каждую черту её лица, будто пытался прочесть что-то за её маской холодного достоинства.

— Мне показали материалы дела, Таня, — начал он, его голос был низким и ровным, без единой нотки упрёка. — Адвокаты расписывают стратегию защиты. Говорят о смягчении приговора, о сделке со следствием.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Но я не стоял бы здесь, если бы меня интересовало только это. Я пришёл, потому что не поверил им. Я хотел услышать от тебя. Посмотреть тебе в глаза и спросить. Скажи мне прямо: они ошибаются? Ты не делала того, в чём тебя обвиняют?

В его глазах горела последняя, слабая надежда. Надежда, что всё это — чудовищное недоразумение, клевета врагов, и его дочь, плоть от плоти его, не могла опуститься до такой грязи. Не могла возгордиться настолько, чтобы наступить на горло другому графскому роду. И своими же руками похоронить себя и опорочить свой род.

Татьяна встретила его взгляд без колебаний. Лёгкая, почти снисходительная улыбка тронула её губы.

— Отец, не драматизируй. Конечно, всё выглядит не лучшим образом. Но это всего лишь мелкая неудача. Непредвиденные обстоятельства. Такое бывает. В будущем я буду куда предусмотрительнее.

— Неудача? — Григорий Олегович произнёс это слово тихо, с каким-то странным, отстранённым любопытством. — Неужели ты считаешь нормальным распространение наркотиков?

— Не наркотиков, пап, — она слегка скривилась, будто под ухом жужжал назойливый комар. — Стимуляторы синяя пыльца. А наркотики…

Она замялась на долю секунды, чем воспользовался мужчина:

— На которые ты подсадила сына графа Огнева?

— Это был побочный проект, — пожала плечами Татьяна, её голос сохранял спокойную, почти лекционную интонацию. — Не самый удачный, согласна. Но не смертельный. В конце концов, всё упирается в деньги. Нужно просто правильно оценить ущерб и компенсировать его. Огневы поймут. Всегда можно договориться.

Она говорила с такой непоколебимой уверенностью, с таким полным отсутствием раскаяния, что последний огонёк в глазах её отца медленно угас. Он смотрел на неё, и в его взгляде не осталось ничего, кроме ледяного, всепоглощающего разочарования.

Григорий Олегович медленно подошёл к столу. Его движения были точными, лишёнными какой-либо суеты. Он снял перчатку и положил её на стол.

— Я потратил жизнь, — заговорил он снова, и его голос приобрёл металлический, безжизненный отзвук, — на то, чтобы построить дом, который будет уважать вся Империя. Дом, стоящий на чести, традициях и силе. Я думал, ты продолжишь это дело наравне с Валентином. Я видел в тебе не просто наследницу. Я видел будущее нашего рода.

Он посмотрел на её безупречное, холодное лицо.

— Но я ошибся. Я воспитал не продолжательницу традиций. Я воспитал тупоголовую стерву, которая не видит дальше своего носа, не знает рамок дозволенного. Которая думает, что всё в этом мире, включая честь и человеческие жизни, можно купить. И которая даже не понимает, что совершила не ошибку, а предательство. Предательство своей семьи.

Татьяна нахмурилась, в её глазах впервые мелькнуло непонимание.

— Отец, что ты…

— Молчи, — его слово прозвучало негромко, но с такой неоспоримой силой, что Татьяна инстинктивно замолчала. — С этого момента, Татьяна Григорьевна, у тебя нет отца. Род Рожиновых отрекается от тебя. Ты больше не наша кровь. Ты больше не наша проблема. Я подготовлю документы, ты лишишься титула и станешь… какой-нибудь Жиновой, либо выбери любую другую фамилию, мне всё равно.

Он не стал ждать её ответа, не стал смотреть на шок, медленно проступающий на её лице. Мужчина развернулся и направился к двери. Его шаги были твёрдыми и ровными, он ни разу не обернулся. Когда конвоир открыл для него дверь, гулкий металлический шум эхом распространился во все стороны, заглушая сами мысли.

Татьяна осталась сидеть одна в пустой комнате, глядя на одну-единственную перчатку, лежащую на столе. Элегантную мягкую, кожаную перчатку. Единственное приданое, что в итоге ей досталось от отца.