Фармазон

Глава 9

Глава 9

Генерал. Комиссия. Дать взятку? Даже не смешно.

Значит, их нужно остановить до того, как они войдут внутрь. Что может напугать? Угроза собственному здоровью. Эпидемия.

Мой взгляд скользнул по Зембицкому. Он невозмутимо поправлял перчатку, с легким любопытством наблюдая за трясущимся Спицей. План сложился за пару секунд.

Я мягко, но непреклонно разжал ледяные пальцы Спицы, отцепляя его от своей одежды.

— Выдохни и стой тихо, — бросил я.

Затем неспешно повернулся к доктору.

— Иван Казимирович, — спокойно встретился я с ним взглядом. — Скажите, вы любите театр?

Зембицкий замер, не понимая, к чему я клоню. Изучающе прищурился, уловив перемену в моем тоне.

— Смотря, что дают. И кто в главных ролях.

— Премьера! Жанр — трагикомедия. — Я позволил себе усмешку. — Не хотите заработать еще пятьдесят рублей за десять минут непыльной работы? Никакой грязи. Исключительно ваш неоспоримый врачебный авторитет.

Бровь доктора медленно поползла вверх.

— Заинтриговал, — бархатно произнес Зембицкий. — И в чем суть постановки?

— Нужно просто отпугнуть нежелательных гостей у ворот. Нам требуется экстренная эпидемия.

Доктор понятливо хмыкнул, оценив изящество задачи. Скука окончательно слетела с его лица, уступив место профессиональному азарту.

— Похвальный подход. Что ж… Вариант первый, — сухо, рублеными фразами начал он. — Подозрение на натуральную оспу. Плотные пустулы имитируются воском и йодом.

— Отметаем, — тут же отрезал я. — Слишком долго. Да и чрезмерно, могут весь город на уши поставить.

— Тогда чесотка. Красная сыпь между пальцами, — предложил он следующий вариант.

— Побрезгуют трогать бумаги, но это их не остановит.

— Третий. Бытовой сифилис. — Зембицкий цинично усмехнулся.

— Нет, это ударит и по нам. Дальше.

— Эпидемический паротит. Свинка. — Хирург выдержал театральную паузу. — Для детей терпимо. У взрослых мужчин вызывает ужас. Вирус бьет по железам, высок риск орхита и полного бесплодия. Так еще и дураком стать можно. Имитируется за пару минут. Туго перевязать челюсти теплыми платками, подложить за щеки вату, заставить мычать. Лечение недели две займет.

— А вот это уже подходит, — оскалился я.

Я развернулся к бледному Спице, жестко сгреб его за грудки.

— Ты все слышал. Лезь на чердак. Пока во дворе глотку дерут, отрываешь доски у лаза. Выдергиваешь Яську, спускаетесь вниз, мотаете шеи и изображаете больных, еще народ к этому подключи, чтобы больше было. Рябого не будить, а то сверху чего кинет. От тебя сейчас зависят наши жизни. Провалишься — нас выкинут на мороз. Не подведи.

Спица судорожно кивнул и тенью скользнул вверх по лестнице.

Мы с Зембицким выдержали короткую паузу. Хирург педантично поправил перчатки, я одернул полы пальто, и мы двинули в сторону приюта.

Пространство перед воротами напоминало растревоженный муравейник, там стояло несколько экипажей.

Центр двора безраздельно подмял под себя седой туз. Грузная, литая фигура. Распахнутая шинель из дорогого драпа открывала мундир. Бакенбарды обрамляли багровое, изрезанное глубокими морщинами лицо. Идеально вычищенные, до зеркального черного блеска хромовые сапоги с силой впечатывались в обледенелую брусчатку. Генерал. Председатель этой расстрельной команды.

— Молчать! — рявкнул он, обрывая лепет Владимира Феофилактовича. — Я не спрашиваю, что вы думали, сударь!

Чуть позади начальства, словно пришитая тень, горбился делопроизводитель. Его куцая, выцветшая шинелька явно не грела. Сизый от холода нос торчал из-под надвинутого козырька форменной фуражки. Перо в перепачканных фиолетовыми чернилами пальцах металось по бумаге, оставляя кляксы.

Слева выстроился полицейский заслон. Пристав оказался щеголем: отлично пригнанное по фигуре пальто, надменный взгляд. За его плечом монолитом возвышался городовой — здоровенный детина с заиндевевшими моржовыми усами. Медная бляха на широкой груди тускло мерцала в сером свете.

На контрасте с полицией другой господин держался особняком. Человек в строгом цивильном пальто с потертым каракулевым воротником. Абсолютно постное лицо, бескровные тонкие губы. Он полностью игнорировал крики генерала. Поправил сверкнувшее пенсне. Типичный сухарь-ревизор.

Справа переминался священник. Тяжелая шерстяная ряса мела подолом грязь, и служитель культа брезгливо подтягивал ткань белыми, ухоженными руками. Массивный серебряный крест покачивался на животе. Священник сверлил взглядом стены приюта и крестился:

— Грех блуда сие место поразил… Изыди скверна…

А возле дверей распоряжался самый полезный для нас визитер. Хмурый, замотанный человек в мешковатом пальто. Потертый кожаный саквояж лежал прямо на грязной ступеньке. Врач бесцеремонно задирал рубаху перепуганному малышу, щупая живот ледяными пальцами.

Зембицкий окинул комиссию цепким взглядом, задержался на фигуре медика и довольно ухмыльнулся.

— Коллега мой знакомый, — негромко бросил он мне. — С ним можно договориться.

Мы двинулись вперед.

Доктор не стал терять времени. Расправил плечи и пустил в ход свой лекторский баритон:

— Коллега! Оставьте мальчишку, бегите отсюда! У нас эпидемический паротит в тяжелейшей форме!

Слова ударили по двору. Врач тут же отпрыгнул от мальца, который понял, что оказался на свободе, и тут же шмыгнул в приют.

Генерал крутнулся на каблуках. Лицо старого служаки налилось дурной кровью. В его глазах читалась железобетонная уверенность: им нагло врут.

— Какая еще эпидемия⁈ — рявкнул генерал. Трость с треском впечаталась в брусчатку. — Спектакль для дураков решили разыграть? Думаете, я этих фокусов не видел? Заврались мерзавцы.

Он выбросил руку в сторону оцепеневшего лекаря:

— Немедленно внутрь! Лично освидетельствовать каждого мнимого больного! За саботаж пойдете под суд!

Медик сглотнул ком в горле, но устав есть устав. Он обреченно шагнул к крыльцу.

Я подобрался. Но Зембицкий лишь пренебрежительно цокнул языком. Хирург неторопливо достал из кармана платок, снял пенсне и принялся протирать стекло. Его спокойствие бесило генерала больше любого крика.

— Разумеется, ваше превосходительство. — Голос доктора источал яд. — Мы, эскулапы, люди расходные. Идите, коллега. Долг зовет.

Он водрузил пенсне на переносицу и смерил комиссию препарирующим взглядом.

— Только когда через неделю господа проверяющие слягут с лихорадкой… а их мужское достоинство раздует до размеров астраханской дыни с последующим полным бесплодием — чур, ко мне на Моховую не приходить. Я за такие запущенные случаи не берусь.

Над двором повисла тишина.

Генерал замер. Багровый румянец покидал его щеки, уступая место пепельной бледности. Он наверняка не боялся пуль, но сейчас перед ним разверзлась бездна совершенно иной угрозы.

Однако маховик системы уже раскрутился. Приказ прозвучал при свидетелях. Отступить сейчас — значит, потерять лицо.

Генерал скрипнул зубами и кивнул подчиненному.

Зембицкий снисходительно усмехнулся и приглашающе указал на дверь. Два врача молча скрылись в полумраке приюта.

Тяжелая дверь захлопнулась, отрезая нас от внутреннего помещения. Во дворе повисла тишина, прерываемая лишь завыванием стылого ветра. Время растянулось. Зембицкий явно не спешил, грамотно торгуясь с коллегой.

Генерал мерил шагами двор. Его челюсть ходила ходуном. Ему физически требовалось выместить на ком-то бессильную злобу. Владимир Феофилактовича уже вжался в стену, окончательно слившись со штукатуркой. Господин в цивильном спрятался за воротником пальто.

Тяжелый взгляд генерала остановился на мне. Я стоял ровно, не пряча глаз и не горбя спину. В этом времени так смотреть не полагалось.

— А это еще что за фрукт? — брезгливо процедил протоиерей, кутаясь в рясу. — Чего смотришь волком, отрок? Гордыня так и прет. Кто таков?

— По хозяйственной части, — ровно ответил я. — Решаю нестандартные вопросы.

— Я тебе покажу нестандартные! — взорвался генерал. Дурная кровь вновь залила его лицо. Трость со свистом рассекла морозный воздух. — Щенок! Городовой! Всыпь мерзавцу горячих, чтоб умылся!

Цербер хищно оскалился, он давно ждал команды. Шагнул ко мне, на ходу стягивая с правой руки плотную кожаную перчатку.

Я не шелохнулся. Лишь чуть вздернул подбородок, встречая колючий взгляд полицейского.

— Бейте. — Мой голос прозвучал обманчиво тихо, но услышали его все. — Я на днях одному борзописцу весьма занятную услугу оказал. Он как раз жаловался, что на первую полосу ставить нечего. Прямо вижу этот заголовок крупным шрифтом: «Боевой генерал приказал забивать сирот прямо в чумном бараке».

Городовой споткнулся. Занесенная рука с зажатой перчаткой нелепо зависла в воздухе.

— Ах ты ж дрянь… — выдохнул генерал, сжимая набалдашник трости до побелевших костяшек.

Вперед спешно выступил священник.

— Остыньте, Алексей Кузьмич! — протоиерей вскинул руки, отгораживая меня от городового. — Не марайте руки о сию скверну!

Священник брезгливо перекрестил меня, словно отгоняя нечистую силу, и сурово сдвинул брови:

— А ты, отрок, читай «Отче наш» сто раз. Дабы усмирить бесовскую гордыню! И пока не прочтешь — не смей поднимать очей!

Я послушно опустил взгляд на свои ботинки. Чуть ссутулил плечи и начал монотонно бубнить себе под нос:

— Отче наш, иже еси на небесех…

Губы прилежно шевелились, выдавая текст, но, если бы святой отец заглянул мне в лицо, он бы отшатнулся. Там не было ни капли раскаяния.

Давай, Зембицкий. Закрывай сделку.

Спустя пять минут тяжелая дубовая дверь наконец-то скрипнула, прервав мое монотонное чтение молитвы. Первыми на пороге появились врачи, а следом за ним шаркая растоптанными ботинками, целая толпа замотанных во фланель сирот. В авангарде ковылял Яська. Из-за плотных комков ваты за щеками его лицо приобрело гротескную квадратную форму. Малец страшно пускал густую слюну — глотать с такой конструкцией во рту ему было физически больно.

Зембицкий едва заметно усмехнулся, глядя прямо мне в глаза, а потом указал на Яську рукой.

— А ну, покажи господам проверяющим, как тебе недужится.

И тут Яська показал.

Пацан сделал неуклюжий выпад и протянул обе руки прямо к расшитому золотом мундиру попятившегося генерал. Из-за природной шепелявости и ваты его речь превратилась в жуткое, влажное бульканье.

— Дяденька генелал… — жалобно и зловеще промычал Яська, надувая слюнявые пузыри. — Позалейте силотку… У меня тут… салики надулись…

Он неловко ткнул пальцем в свою перебинтованную шею, а затем скорчил мученическую гримасу:

— И в штанисках тозе как-то… тянет и голит…

Я тут же прикусил губу, чтобы не заржать в голос. Яська переигрывал фантастически, на грани фола.

Но для одуревшей от страха комиссии это прозвучало как смертный приговор. Сработало безотказно. Генерал рефлекторно прикрыл пах обеими руками, издал сдавленный горловой хрип и отпрыгнул от тянущегося к нему ребенка, словно от прокаженного.

Городовой врач, честно отрабатывая вложенную в карман купюру, поспешно с мрачным, холодным профессионализмом добил комиссию:

— Слышали симптоматику, ваше превосходительство? Осложнение в нижнюю часть пошло. Орхит-с. Самая заразная и тяжелая стадия для окружающих мужчин.

После этой фразы чиновников окончательно сдуло с крыльца ураганным ветром. Городовой чуть не сбил с ног господина в цивильном. Священник забормотал молитвы втрое быстрее меня, пятясь по обледенелой брусчатке. Генерал, забыв про больные суставы, ретировался следом, не отнимая рук от причинного места.

Комиссия ввалилась в экипажи, спасаясь от невидимой заразы. Колеса заскрежетали по обледенелой брусчатке, унося проверяющих прочь. Кованые ворота с тяжелым лязгом захлопнулись.

Двор мгновенно выдохнул. Дети с гоготом сдирали фланелевые тряпки, смачно выплевывая на снег мокрые комки ваты. Яська до хруста растер покрасневшие скулы, морщась от стянутой кожи.

Я вытянул из кармана ассигнацию. Зембицкий перехватил полтинник двумя пальцами, пряча гонорар в недра пальто.

— Это была интересная постановка, — ухмыльнулся он мне, приподнял цилиндр, коротко кивнул и неспешно зашагал к калитке, а следом и его коллега

Едва чужие скрылись из виду, Владимира Феофилактовича покинули последние силы. Словно выдернули стержень. Учитель осел прямо на обледенелые ступени крыльца, сжавшись в комок. Тонкие пальцы вцепились в волосы. Из дверей выскочил Костя, бросился к директору, пытаясь поднять его за локти. Рядом переминался Ипатыч. Дворник растерянно теребил шапку, не зная, куда деть огромные руки.

Я подошел к учителю. Отстранил суетящегося студента и жестко, без злобы взял Феофилактовича за плечо. Сдавил сукно сюртука, заставляя поднять голову.

— Чего расклеились, Феофилактович? Отбились же.

Он посмотрел на меня убитым, потухшим взглядом. Глаза за стеклами очков покраснели.

— Конец, Сеня… — выдохнул директор. — Карантин — отсрочка. Через две недели они вернутся. Вышвырнут детей на мороз. Ничего нас не спасет. А за подлог… каторга.

Я вздохнул. Лицо окаменело.

— Неправы вы, Владимир Феофилактович, — ровным тоном отрезал я, выпуская его плечо. — У нас есть целых две недели. А там, где эти господа учились, я преподавал.

Я выпрямился, отвернувшись от раздавленного директора. Посмотрел на дворника.

— Ипатыч.

Тот вздрогнул, перестав мять шапку.

— А навигация сейчас как? Судоходство из порта еще ходит?

Он озадаченно заморгал, не поспевая за скачком моих мыслей.

— Дык… ходит покуда. До ледостава время терпит.

Я перевел взгляд на глухие кованые ворота, за которыми скрылась комиссия. Прищурился, просчитывая новую партию.

— Может, устроить нашему генералу круиз в Антарктиду? — задумчиво пробормотал я себе под нос.