Фармазон

Глава 3

Глава 3

Задача казалась нерешаемой, но время пошло, и часики тикали.

Покосившись на Сивого он сидел и потирал ногу, вид уже имел здоровый и как мне показался он даже прибавил в весе.

— Поправляйся, брат, — негромко сказал я, подходя к койке. — Копи силы, как доктор велел. Нам твои пудовые кулаки еще ой как пригодятся.

Сивый искренне улыбнулся и благодарно кивнул.

В раздумьях я вышел в коридор.

Первое, что пришло мне в голову — уточнить у Пелагеи, говорила ли она с тем чиновником, что обещал помочь, и сколько он заломил за вызволение ейного хахаля.

У Вари к сожалению спрашивать бесполезно, они давно уж не общаются, а Пелагея и работу могла сменить

Обмозговав тему, я двинулся на кухню, где оставил пацанов. Парни сидели за длинным столом, уплетая горячее. Ложки так и мелькали. Выцепил взглядом Шмыгу — он как раз дожевывал краюху серого хлеба.

— Поди-ка сюда, на два слова, — позвал я.

Пацан тут же вскочил, проглатывая кусок на ходу, и подскочил ко мне.

— Бросай всё. Мухой лети на Гончарную, дом 12, полуподвал. Там должна быть Пелагея, чернявая такая, зуба нет. Глянь — там она или на работе. Если там — пусть меня дождется. Если ее нет — вызнай в соседних комнатах, где она работает нынче.

— Мигом обернусь! — шмыгнул носом пацан.

Пока он носился, я уселся рядом с парнями. Даша тут же поставила передо мой чашку с теплой кашей. В голове крутилась смета Зембицкого. Двести рублей — сумма не малая. Нужно было срочно сравнить ее с другими вариантами. Если тот самый чиновник тюремного ведомства, про которого говорила Пелагея, запросит меньше и даст твердые гарантии, то, возможно, выкупить Рябого через него выйдет куда дешевле и надежнее. Без всяких жмуриков и пряток в мертвецкой. Она говорил о ста рублях, и это было приемлемо.

Шмыга вернулся через час, тяжело дыша.

— Нету ее на фатере, Сень, — выдохнул он, сгибаясь пополам и упираясь руками в колени. — Меня дворник поймал, уши чуть не отодрал. Но я сказал, что до Пелагеи он и отпустил. Сказал, что еще затемно на поденщину ушла. На Фонтанку. Там портомойня плавучая стоит, вот она туда стирать подалась. Копейку сшибать.

— Понял. Молодец. Иди, доедай.

Ближе к полудню я уже спускался по гранитным ступеням набережной Фонтанки. Погода окончательно испортилась.

Плавучая прачечная представляла собой длинный дощатый плот с навесом, намертво пришвартованный к спуску. Это был настоящий адский конвейер. Густой, едкий пар от горячих чанов мешался с ледяным речным воздухом. В нос шибало запахом щелока, мокрой шерсти и речной тины.

Сквозь клубы пара я видел десятки женщин. Сгорбленные, закутанные в драные шали, они стояли на коленях прямо на мокрых досках плота, полоща тяжелое белье в ледяной, обжигающей воде Фонтанки. Звук непрерывного шлепанья мокрой ткани о деревянные вальки и тяжелое, хриплое дыхание сливались в единый, тягучий гул. Рядом громоздились огромные плетеные корзины, доверху набитые сырыми, неподъемными простынями.

Я пошел вдоль края плота, вглядываясь в измученные лица.

Пелагею я узнал не сразу. Она осунулась еще сильнее, кожа приобрела землистый оттенок. Смуглые, посиневшие от холода руки с вздувшимися венами яростно выкручивали какую-то тяжелую мужскую рубаху. Черные волосы выбились из-под платка и мокрыми прядями прилипли к лицу.

— Пелагея! — окликнул я, перекрывая шум ветра и плеск воды.

Она вздрогнула, выронила рубаху в корзину и обернулась. Когда она увидела меня, в ее тусклых, угольно-черных глазах мгновенно вспыхнул такой яркий, отчаянный огонек надежды, что мне на секунду стало не по себе. Она вытерла мокрые руки о передник и, тяжело ступая по скользким доскам, бросилась ко мне.

Мы отошли чуть в сторону от спуска, спрятавшись от ветра за гранитной тумбой. Пелагея дрожала — то ли от ледяной воды, то ли от нервного напряжения.

— Сенька… Родненький, — выдохнула она, заглядывая мне в глаза. В провале ее улыбки зияла знакомая щербина. — Пришел все-таки…

Я посмотрел на ее посиневшие губы и перешел сразу к сути.

— Ты ходила к чинуше, сколько это будет стоить? И как именно он поможет?

При упоминании чиновника лицо Пелагеи вдруг странно дрогнуло. Огонек надежды в глазах погас, сменившись тоскливой, затравленной безнадегой. Она опустила взгляд на свои красные, стертые до крови костяшки пальцев и как-то грустно, виновато кивнула.

— И узнавала… и даже задаток дала, — тихо, почти шепотом призналась она.

Услышав это, я нахмурился, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

— Задаток? Зачем? Пелагея, я же русским языком просил: просто узнать цену! Выяснить, как он все провернет! Какого черта ты полезла с деньгами?

Она вскинула голову. В ее глазах блеснули злые, отчаянные слезы.

— А что мне было делать, Сенька⁈ — с надрывом, защищаясь, бросила она. — От тебя вестей не было! День проходит, другой… Я ж извелась вся! Думала, забыл ты про нас или бросил! Пошла я на встречу с этим… тлей канцелярской. А он мне прямо в лоб: дело срочное, говорит, горит! Твой миленок вот-вот на этап пойдет.

Пелагея судорожно сглотнула, кутаясь в мокрую шаль.

— Сказал, надо пятьдесят рублей прямо сейчас. Срочно, то есть. И тогда он сегодня же устроит перевод Гришки из лазарета на кухню! Сказал, потом поздно будет. А с кухни, говорит, уже легко его выкупить вчистую. Я свои двадцать пять рублев отдала… И серьги… Серьги золотые, что ты подарил, тоже ему всучила. Он клялся, что вечером Гришка уже на кухне будет…

Она вдруг закрыла лицо руками и затряслась в беззвучном плаче.

— Только с тех пор о нем ни слуху, ни духу, Сенька! Вчера к управлению бегала, так меня городовые взашей прогнали. Видно, обманул он меня, Сеня. Обчистил до нитки, пользуясь горем бабьим…

Слушал я её сбивчивый, жалкий лепет, и внутри всё переворачивалось от холодной, циничной злости. Классика. Чистая, хрестоматийная классика развода.

Когда тебе говорят: Надо срочно, прямо сейчас, завтра будет уже поздно — это верный признак того, что тебя стригут, как овцу. Лоха нужно держать в панике, чтобы он не успел опомниться, включить голову или навести справки.

Да и если хоть на секунду пораскинуть мозгами: какая, к дьяволу, кухня⁈ Рябой с распоротым животом лежит в лазарете, он дышал то через раз, не то что картошку чистить или тяжелые котлы таскать! Но Пелагея мозги не включала. Она просто баба, обезумевшая от страха за своего мужика, готовая схватиться за любую, самую гнилую соломинку.

Досадливо поморщившись, я подавил в себе желание высказать ей всё, что думаю о её умственных способностях. Сейчас от этих нравоучений не было никакого толку.

— Тихо, — я жестко взял её за худые, трясущиеся плечи и слегка встряхнул. — Слёзы утри. С этой канцелярской гнидой мы потом разберемся. Я ему твои серьги поперек горла вставлю. А сейчас слушай меня и запоминай каждое слово.

Пелагея судорожно всхлипнула, но затихла, преданно глядя мне в глаза.

— Врач в больнице, тот самый, что Гришку с того света достал, дал нам три дня. Максимум. Потом Рябого выпишут по бумагам, переведут в пересыльную тюрьму, а оттуда — этап. И всё, поминай как звали. Значит, вытаскивать его будем сами, прямо из Александровской.

Она испуганно захлопала мокрыми ресницами:

— Сами? Да как же…

— Это уже моя забота, — отрезал я. — Твоя задача другая. Ты в своем прачечном деле всех знаешь. Слухи, подряды, кто кому стирает — всё на виду. Немедленно бросай свои корыта на Фонтанке и землю носом рой, но найди ту прачечную, у которой сейчас казенный подряд на стирку белья из Александровской больницы. Тифозного, холерного, окровавленного — любого.

Пелагея испуганно кивала, глядя на меня круглыми глазами.

— Как найдешь — лезешь туда. Хоть полы бесплатно мыть нанимайся, хоть хозяйке в ноги падай, хоть приплачивай. Мне плевать как, но ты должна стать там своей. А потом находишь тех, кто ездит на телеге за грязным бельем в больничный двор. И покупаешь с потрохами. Чтобы в нужный день возница или кто там ездит заболел, запил или ослеп, и поеду я.

Сунув руку за пазуху, я достал свой запас. Отсчитал две плотные, хрустящие бумажки по двадцать пять рублей и вложил в её мокрые, покрасневшие от ледяной воды руки.

— Вот тебе. Сделай всё, что нужно. Но через два или три дня мы с тобой должны въехать в ворота Александровской больницы за грязным бельем. Поняла?

Она посмотрела на деньги, потом на меня. Вся её былая жалкая покорность мгновенно исчезла. Пальцы с обломанными ногтями мертвой хваткой впились в купюры. Ради своего она сейчас была готова зубами глотки перегрызть.

— Поняла, Сенька, — голос её перестал дрожать, налившись глухой, отчаянной сталью. — Найду. Из-под земли достану.

— Как всё устроишь. — Беги в приют князя Шаховского, спросишь Ипатича, дворника. Ему на словах передашь, что всё готово и что бы он мне передал.

— Сделаю. Всё сделаю в лучшем виде, — Пелагея суетливо спрятала деньги на груди. Глаза её уже лихорадочно бегали, в уме она явно перебирала знакомых товарок и хозяек прачечных дворов.

Я кивнул и быстро зашагал прочь по гранитной набережной, оставляя позади клубы едкого пара и непрерывное шлепанье мокрого белья. Дело сдвинулось с мертвой точки. Теперь всё зависело от того, насколько крепко Пелагея вцепится в свой шанс.

От свинцовых вод Фонтанки до нашего Чернышева переулка я добрался быстрым шагом.

Найти прачечную и подменить возницу — это только половина дела. Главная проблема — транспорт. Заявимся в Александровскую больницу за тифозным бельем на нашей раздолбанной телеге будет не смешно. Транспорт должен выглядеть солидно, казенно и иметь закрытый кузов, чтобы надежно спрятать лишний груз.

Взлетев по черной лестнице на чердак, я с порога бросил:

— Васян! Шмыга! Бросайте всё, есть срочная работа.

Парни тут же оторвались от своих дел и подошли ближе.

— Значит так, орлы. Слушай мою команду! Берете телегу, дуете на Апраксин двор. Покупаете толстую, самую прочную парусину. Аршин тридцать, не меньше. Цвет — серый, грязно-зеленый или коричневый, чтобы в глаза не бросалась и немаркая была. Дальше: берете моток хорошей, суровой веревки, десятка два медных колец-люверсов, гвоздей разного калибра и два десятка крепких деревянных реек и досок.

Шмыга, загибая грязные пальцы, быстро закивал. Васян сосредоточенно нахмурил брови.

— И вот еще что, — добавил я. — Купите краски. Темно-коричневой или черной, и кисть. Наша телега сейчас выглядит как кусок дерьма, а должна — как серьезный больничный экипаж.

Васян виновато пожал плечами. Я строго посмотрел на обоих.

— На рынке до копейки не торговаться, но и деньгами не сорить. Купили, загрузили на горб или извозчика наняли, и бегом сюда. Всё усекли?

— Сделаем в лучшем виде, Сеня, — басом отозвался Васян.

— Одна нога здесь, другая там! — поддакнул Шмыга и первым юркнул вниз.

Пока парни бегали на рынок, я тоже не сидел сложа руки. Спустился на первый этаж, бесшумно скользнул в лазарет и позаимствовал из шкафа здоровенный кусок плотной медицинской клеенки.

Парни обернулись быстро, и вскоре в сарае, закипела работа

Васян, оставшись в одной рубахе, несмотря на осенний холод, с любовью и знанием дела колдовал над повозкой.

Телега на глазах преображалась. Здоровяк ловко, с натужным кряканьем гнул деревянные рейки в ровные дуги, а Шмыга фиксировал гвоздями и поперечинами.

Вскоре над плоским кузовом вырос прочный, надежный каркас. Телега постепенно приобретала очертания глухого, солидного фургона, какие обычно использовали для перевозки казенного имущества.

— На совесть сбито, — удовлетворенно кивнул я. — На петербургских кочках не развалится. Красьте борта, парни. Густо красьте, чтоб старое дерево не проглядывало и затрапезный вид ушел.

Пока Васян со Шмыгой, вооружившись кистями, щедро малевали борта, я развернул прямо на сене желтоватую медицинскую клеенку, взятую из лазарета.

План планом, но здравый смысл никто не отменял. Зембицкий накачает Рябого лауданумом. Мы загрузим его в телегу. Но фургон-то будет доверху набит не розами, а грязным, вонючим больничным бельем, снятым с тифозных и холерных больных! Если мы бросим мужика туда, он может подхватить заразу. Да и нам потом от телеги избавляться придется. Попытаться отмыть тем же керосином, но лучше будет сжечь.

Достав нож, начал уверенно кроить плотную ткань. Из этой клеенки мне предстояло соорудить спальный мешок. Эдакий чистый кокон. Рябого мы засунем в него с головой, оставив лишь небольшое отверстие для дыхания, и только потом завалим заразными, засранными простынями.

Вырезав ровный прямоугольник нужного размера, критически его осмотрел его. Забрав у парней тяжеленный, рулон суровой парусины, прихватил свою выкройку из клеенки и направился к Варе.

Толкнул дверь учебного класса плечом и с глухим стуком сбросил свою ношу на свободный закройный стол.

— Варя, отрывайся от ситцев. Есть срочный заказ, — с порога объявил я.

Она убрала ногу с педали, удивленно смахнула со лба непослушную светлую прядь и подошла к столу. Осторожно, кончиками пальцев потрогала грубую парусину и брезгливо поморщилась.

— Господи, Сеня, что это за дерюга? — она перевела взгляд на желтоватую клеенку. — И зачем столько?

— Из клеенки нужно сшить глухой мешок, швы двойные. А вот из этого, — я хлопнул ладонью по парусине, — мне нужен чехол на телегу. По моим меркам. Срочно, Варь. К обеду — край.

Оглянувшись, заметил на столе карандаш, и быстро набросал на клочке бумаги схему.

— Главное условие: сзади должны быть плотные запашные ворота. Внахлест, чтобы ни одна щель не светилась и внутрь нельзя было заглянуть. И по краям пришей петли для завязок, мы их через медные кольца пропустим и наглухо затянем.

Варя смотрела на чертеж, и ее глаза медленно расширялись. Она была девушкой неглупой, и такие специфические конструкции вызывали у нее вполне определенные мысли.

— Сеня… — ее голос дрогнул, она с тревогой заглянула мне в глаза. — Зачем вам глухой мешок на телегу? Вы что там прятать собрались?

Эх, Варя, Варя. Все бы тебе знать!

— Взяли подряд на перевозку мануфактуры, — даже глазом не моргнув, спокойно и убедительно соврал я. — Товар дорогой, тонкий. Осень на дворе, питерская слякоть — если дождь намочит или грязь из-под копыт полетит, век не расплатимся. Да и лихие люди на улицах не дремлют, сам знаешь. Чужой глаз нам ни к чему. Сделаешь, Варюша?

Она еще несколько секунд сверлила меня недоверчивым взглядом. Затем, тяжело вздохнув, Варя подошла к столу, достала толстую иглу, надела на палец медный наперсток и отмотала длинную суровую нитку. Машинка такую толстую, дубовую парусину не взяла бы, так что шить предстояло вручную.

— Сделаю, Сеня, — тихо ответила она. — Куда ж я денусь. Воспитанниц попрошу помочь. Успеем.

— Спасибо, — я с благодарностью сжал ее плечо и развернулся, чтобы уйти и не мешать.

— Постой, — вдруг окликнула Варя.

Она отложила иглу, подошла к старому шкафу в углу комнаты и распахнула дверцы.

— Раз уж зашел… Примерь.

В ее руках было добротное, тяжелое осеннее пальто из качественного темного сукна. Мое пальто! Я сбросил свою затертую куртку и просунул руки в рукава. Ткань легла по плечам идеально, словно влитая. Теплое, длинное, с хорошим воротником и глубокими карманами. Так же суконные брюки и жилетку.

Переодевшись, я подошел к небольшому зеркалу и невольно улыбнулся. Оттуда на меня смотрел не оборванец с Лиговки, а вполне приличный молодой человек. То ли приказчик из богатой лавки, то ли студент из зажиточных.

— Ребятам тоже почти всё дошила, — с легкой гордостью добавила Варя, наблюдая за моей реакцией. — Завтра-послезавтра смогут переодеться.

— Варюша, ты просто золото, — искренне сказал я, поправляя лацканы.

Я уже собирался поблагодарить ее еще раз и откланяться, но Варя вдруг нахмурилась. Лицо ее стало строгим. Она снова потянулась к полке шкафа и достала оттуда конструкцию из плотной, отлично выделанной коричневой кожи и ремешков.

— Вот. Ты это просил? — голос ее стал сухим и напряженным.

Она протянула мне настоящую, сшитую по всем правилам подмышечную кобуру.

Взяв ее в руки, провел пальцем по ровным, идеальным строчкам, проверил упругость кожи. Сделано на совесть.

— Да. То, что нужно. Спасибо огромное, Варь, — я кивнул, сразу же примеряя обновку, под новое пальто. Ремешки легли на плечи, плотно зафиксировав кожаный карман под левой рукой.

Варя отвернулась к столу, делая вид, что перебирает нитки.

Таскать револьвер в кармане — верный способ зацепиться мушкой за подкладку в самый критический момент или выронить его при беге. Кобура — это совсем другое дело. Удобно, незаметно, и вытащить можно засекунду.

— Считай, я твой должник, Варюша, — бросил я напоследок, плотнее запахивая новое пальто, под которым теперь скрывалась убойная сила. — Завтра заберу чехол.

Она лишь молча кивнула, уже вонзая толстую иглу в жесткую, неподатливую парусину.

На следуюдий день я поднял парней ни свет ни заря. Едва серый петербургский рассвет заглянул в окна приюта, все уже были на ногах. Первым делом я выцепил Спицу, Кота и Упыря. Троица после сытного завтрака выглядела бодрой и готовой к подвигам.

— Значит так, бойцы, — я оглядел их цепким взглядом. — Выдвигаетесь на разведку. Дуйте к лавке Амалии Готлибовны. Но близко не соваться! Смотреть в оба. Кто заходит, кто выходит, не трутся ли рядом городовые или особо глазастые. И главное — работает ли вообще немка после наших визитов.

Пацаны кивнули, и даже Кот ничего не стал бурчать.

А я направился к Варе, узнать как у нее дела. И как выяснилось, за ночь она с воспитанницами совершила настоящий трудовой подвиг. Когда я вошел, Варя, уставшая, с тенями под глазами, сидела на стуле. Рядом лежал здоровенный чехол на телегу и спальный мешок для Рябого.

— Готово, Сеня, — она слабо улыбнулась.

— Варюша, ты просто чудо, — искренне сказал я.

Она порозовела от похвалы и зевнула, потянувшись.

Отправив её отсыпаться, оставив чехол и мешок пока в учебном классе, а сам вернулся на чердак.

Там царило уныние. Бяшка, обритый наголо, сидел на ящике и тоскливо полировал ладонью свою сияющую макушку, напоминая грустный бильярдный шар. Ему явно не давала покоя утраченная шевелюра, а главное — он маялся от безделья.

— Харэ лысину полировать, дырку протрешь, — бодро скомандовал я, заходя внутрь. — Ну-ка, развесили уши! Пора пускать вашу энергию в мирное, коммерческое русло. Запускаем дело одно.

Бяшка удивленно вскинул брови:

— Чего запускаем?

— Гальванику, мать её. Дуй к Косте — пусть тебе объяснит, что это такое, и что для этого надо. У нас есть свинец, цинк. Разместиться можно в подвале вот там и начните готовится. Приберитесь, а потом скажите, что еще надо.

— Попробую, — без особого энтузиазма буркнул Бяшка и поперся в приют к Косте.

В общем — навел шухеру, а сам же улегся на матрас, начал обдумывать сложившуюся ситуацию, что можно сделать и что делать, собственно не стоит. Гальванику давно уже надо запустить, а то разговоров о ней с лета полным-полно, а дело не идет.

А вот Амалия и витрины… Тут дело тонкое. Но тоже нужное.

Скрипнула чердачная лестница. В приоткрытый люк потянуло сырым уличным воздухом, и внутрь один за другим просочились Спица, Кот и Упырь.

Вид у пацанов был продрогший и откровенно кислый. Они стянули мокрые кепки, отряхиваясь от петербургской мороси.

— Ну что там? — спросил я. — Как обстановка? Что немка? Закрылась от греха подальше?

Кот подошел поближе, шмыгнул носом и с досадой плюхнулся на доски.

— Не выгорело дело, Сеня, — грустно выдохнул он, разводя руками. — Зря мы надеялись.

— В смысле? — нахмурился я. — Работает?

— Еще как работает! — возмущенно встрял Спица.

Кот перехватил инициативу, торопливо докладывая детали:

— Она, Пришлый, времени зря не теряла. Плотников наняла и вставила новые витрины. И не просто стекло, а переплет частый забабахала! Ячейки совсем мелкие, рамы толстые, и стекло в них глухое, толстенное.

Упырь согласно закивал из-за его плеча:

— Ага. Мы прикинули — если из рогатки и высадишь одно мелкое окошко — так она его за пятак новое вставит, ей убытка на копейку.

Я задумчиво потер подбородок, переваривая информацию

— Понятно, — медленно кивнул я. — Значит, преподадим наглядный урок. Чтобы усвоили все! Сожжём ей лавку.

Парни озадаченно смолкли. Все понимали — чтобы сжечь лавку на Невском дотла, да так, чтобы не потушили, обычной спички не хватит.

Память тут же услужливо подкинула недавний инцидент на кладбище: разбитая выстрелом керосиновая лампа, мгновенно вспыхнувший огонь, который растекался лужей, и водой такое было не залить. Мне нужна была именно такая, липкая и яростная огненная лужа. Только в удобной таре.

Приняв решение, я вытащил из кармана несколько ассигнаций и всучил их Коту, растерянно хлопавшему глазами.

— Кот, слушай сюда. Дуй в аптекарский магазин и в москательную лавку. Мне нужен керосин и аптечный бензин. Надо много. Прямо очень много, бери в жестянках или бидонах. Если какой-нибудь приказчик начнет нос совать, зачем тебе столько делай жалобное лицо и говори, что для приюта. Мол, велели старую кожу, обувку и сбрую чистить. Понял?

Кот кивнул с непониманием и сжал деньги в кулаке.

— Упырь, Спица! — я перевел тяжелый взгляд на остальных. — На вас — стекло. Чешете по ближайшим кабакам, питейным заведениям и задним дворам. Мне нужна пустая тара. Только огромные бадьи и ведра не тащите. Ищите штоф, полуштоф, сороковку, ну или обычную винную бутылку. Главное условие — чтобы стекло удобно ложилось в ладонь.

Парни переглянулись. Похоже, они начинали догадываться, что за дьявольскую штуку я задумал собрать.

— И вот еще что, — бросил я им вдогонку. — По пути выцепите уличного лоточника. Скупите у него побольше дешевых фосфорных спичек. Самых вонючих. И обязательно с коробками берите, коробков двадцать-тридцать, чтоб с запасом. Всё бегом!

Парни горохом посыпались вниз по скрипучей чердачной лестнице, торопясь исполнить приказ, я же остался на чердаке один, слушая шум дождя по крыше и прокручивая в голове идеальные пропорции своей будущей зажигательной смеси.

Ждать пришлось недолго. Меньше чем через час снизу раздался тяжелый топот и приглушенное звяканье.

Первым на чердак ввалился запыхавшийся Кот, волоча в обеих руках тяжелые жестяные бидоны. От него за версту разило резким бензиновым духом. Следом, кряхтя под тяжестью холщового мешка, из которого доносился характерный стеклянный перезвон, поднялись Спица с Упырем. Тот гордо вытащил из кармана кулек, доверху набитый коробками дешевых фосфорных спичек.

— Добыли, Сеня, — выдохнул Кот, ставя бидоны на доски. — Как заказывал. Чуть пупок не надорвал, пока тащил. А уж воняет….

— Молодцы, — я одобрительно кивнул, оценив покупки. — А теперь берите всё это добро и тащите на задний двор приюта. К сараю.

Через пять минут мы обосновались в сарае. Морось прекратилась, но холодный ветер всё еще гулял по подворотням.

Поставил бидоны на перевернутую колоду, вытащил из мешка Спицы пустой зелено-мутный полуштоф из-под казенной водки и закатал рукава рубахи. Парни сгрудились вокруг, вытягивая шеи.

— Смотрите внимательно и запоминайте, — негромко произнес я, открывая жестянку с аптечным бензином. В нос тут же шибанул едкий, летучий запах. — Сейчас я вам покажу фокус, от которого у любого околоточного волосы на заднице поседеют.

С этими словами я аккуратно влил в стеклянное горлышко бензин, заполнив бутылку примерно на треть.

— Это бензин, — пояснил я, ловя завороженные взгляды пацанов. — Он нужен для вспышки.

Следом я открыл второй бидон и долил в полуштоф керосин.

— А это керосин. Он загорится не так быстро, зато горит долго и жарко. Смешиваем их — и выйдет очень опасная хрень. Загорится — просто так не потушишь.

Взяв подходящий чопик, я обернул его парой слоев ветоши и с силой, вкручивающим движением вогнал ее в горлышко, забив так плотно, чтобы жидкость не сочилась. Это было правило, написанное кровью многих поколений уличных бойцов: если прольешь горючее на руки перед броском, — сгоришь сам.

Затем оторвал от старой холщовой тряпки длинную узкую полосу. Щедро вымочил её в керосине и туго обмотал вокруг горлышка под самой пробкой. Вытащил из кулька Упыря десяток спичек, сложил их ровным пучком, головка к головке, приложил к пропитанной тряпке и намертво примотал суровой ниткой.

Получившийся снаряд выглядел неказисто, но я-то знал, какая разрушительная сила таится в этой конструкции.

Наконец, я поднял готовый коктейль за горлышко, демонстрируя его своей ударной группе.

— Дело опасное, но простое до безобразия, парни. Берешь бутылку в рабочую руку. В левой держишь спичечный коробок. Чиркаешь шершавой стороной прямо по этому пучку. Фосфор тут же вспыхивает, от него моментально загорается тряпка. И сразу, со всей дури, швыряешь этот гостинец.

Парни насупились. Обведя взглядом их притихшие лица, я продолжил:

— Как только стекло бьется, жижа разлетается в стороны и вспыхивает от горящей тряпки. Потушить эту дрянь водой — дохлый номер, она будет гореть прямо поверх лужи. Только песком засыпать, но пока барыги сообразят, что к чему, от их товара останутся только угли. Вопросы есть?

— Жуткая штука, Пришлый… — сглотнув, пробормотал Спица, не отрывая взгляда от бутылки. — А если она в руке рванет?

— Если клювом щелкать не будешь, не рванет, — жестко отрезал я.

— Сеня, — прищурился Кот. А если бутылка не разобьется? Просто звякнет, отскочит на тротуар и там сгорит. Внутрь-то огонь не попадет.

Вопрос был абсолютно резонный.

— Верно мыслишь. Поэтому работаем парами. Применим тактику двойного удара. Первый берет камень. Размахивается от плеча, и садит камнем прямо по центру витрины. Бьет стекло в крошку. И ровно в эту же секунду, след в след, не давая никому опомниться, второй швыряет горящую бутылку прямо в образовавшуюся дыру. Она, само собой, разобьется уже внутри помещения.

Парни сурово закивали, переваривая механику атаки. В их глазах загорелся хищный азарт.

— Раз всё готово, тянуть не будем, — жестко подытожил я. — Сегодня Амалии и пустим красного петуха. Атакуем только одну точку. Самую козырную, самую богатую её лавку на Невском. Нам нужен максимальный шок, чтобы дошло до всех, это не шутки.

Я обвел стаю тяжелым взглядом, убеждаясь, что каждый понимает меру риска.

— Отход — мгновенный. Никаких остановок поглазеть на пожар. Разбили, кинули — и сразу врассыпную. Уходим только через проходные дворы и подворотни.

Закончив инструктаж, мы вернулись на чердак. И переоделись в откровенное рванье. Пусть легавые потом сбиваются с ног, выискивая по притонам оборванцев.

Надвинув картузы по самые брови, мы приготовили темные платки — натянуть на лица прямо перед броском, чтобы не засветить физиономии.

Бережно спрятав бутылки с горючим под полами курток, мы гуськом спустились по черной лестнице.

Нас ждал Невский проспект и немка Амалия.