Фармазон

Глава 12

Глава 12

Тяжелая крышка люка рухнула на место, отсекая стылый полумрак чердака. Гость остался наверху переваривать новую реальность, а я начал спускаться по скрипучим ступеням лестницы.

Внизу, в пыльной кладовке, царил полумрак. Но были видны силуэты парней.

— Ну, как он там? — раздался шепот Спицы.

Коренастый Васян. Кот, привалившийся плечом к дверному косяку. Высокая тень Упыря. И, конечно, мелкий Яська, переминающийся с ноги на ногу.

Грели уши. Ждали вожака. Злиться на их любопытство глупо — нормальный инстинкт выживания.

Я поманил парней пальцем. Они мгновенно сгрудились в плотный круг.

— Жить будет, — ровным шепотом ответил я. Обвел взглядом каждого, добиваясь полного внимания. — Слушайте меня внимательно. Рябой нам пока нужен. Он знает расклады на Лиговке. Но он чужак. И таким останется.

Я выдержал паузу, вглядываясь в их напряженные лица.

— С этой минуты тишина. Еду и воду носить молча. При нем — ни звука о наших делах. Никаких обсуждений. Усекли?

Парни кивнули, а вот Яська не удержался.

— Сеня, а давай я к нему слазаю! — азартно прошепелявил он, вздернув подбородок. — Я ему показу, как мы… Плусть знает, кто тут тепель Лиговку делзит!

Правая рука метнулась вперед, намертво вцепившись в воротник Яськиной куртки. Рывок — и малец задрыгал ногами в воздухе, притянутый вплотную к моему лицу.

— Ляпнешь хоть слово — лично язык с корнем вырву, — процедил я. Мой голос прозвучал тихо, но от этого металла внутри кладовки словно похолодало. — Засунь свой гонор поглубже, Ясь. Мы здесь не в бирюльки играем. Одно твое хвастовство, и нас всех закопают. Понял?

Яська обмяк, словно из него разом выпустили весь воздух. Судорожно сглотнул, вжав голову в плечи, и отвел взгляд, гипнотизируя носки своих ботинок. Никаких попыток вырваться — только мелкая дрожь, пробежавшая по худой шее.

— Думай, Яся. Перед кем можно, а перед кем нельзя.

Я разжал пальцы. Шкет неловко приземлился на подошвы огромных ботинок, лихорадочно растирая воротник. Демократии здесь не место.

Тем временем я перевел тяжелый взгляд на Кота. Тот мгновенно подобрался.

— Первым дежуришь ты, — скомандовал я. — Глаз с него не спускать. Начнет метаться или попытается подняться — укладывай обратно. Если швы на пузе разойдутся, он сдохнет в луже собственной крови.

Кот понимающе хмыкнул, привычно сунув руки в карманы штанов.

— Сделаем, Сеня. А если языком чесать начнет? Выспрашивать?

— Вот поэтому оставляю тебя. — Я усмехнулся уголками губ. — Полезет с вопросами — отшучивайся. Никаких откровений. С кухни притащишь ему бульона. Запомни: кормить только им. Хлеб кидай прямо в горячую миску, пусть размокнет в кашу. И давай понемногу, иначе кишки завернутся.

Кот понятливо кивнул. Осмотрев напряженные морды и убедившись в том, что посыл дошел, я расслабился и махнул рукой.

— Идемте жрать, — бросил я стае.

Мы вывалились из кладовки в гулкий коридор приюта. Парни пошли есть, а я решил проветрится, все-таки разговор с Рябым дался мне непросто.

Шагнув за порог, я прикрыл за собой тяжелую створку и сделал глубокий вдох. Морозный воздух прочистил голову лучше любого кофе.

Я по-хозяйски окинул взглядом двор. За высокой чугунной оградой просыпался город: скрипели полозья, цокали копыта, переругивались извозчики.

Со стороны главных ворот доносился неритмичный, глухой стук.

Там, пристроив на перевернутой колоде несколько оструганных досок, трудился Ипатыч. Он являл собой живую иллюстрацию к разделу тяжелая алкогольная интоксикация. Его лицо налилось дурной краснотой, сизый нос блестел от испарины, а пальцы, сжимающие молоток, заметно дрожали. Каждое движение давалось с огромным трудом. Он со свистом втягивал воздух сквозь желтые зубы.

Под его неуверенными ударами постепенно вырисовывались контуры добротного деревянного ящика с узкой прорезью в крышке.

Я неспешно спустился по ступеням и подошел к воротам. Снег захрустел под подошвами ботинок.

Ипатыч промахнулся мимо шляпки гвоздя, выругался себе под нос и замер, заметив меня.

— Вижу, работа кипит, — ровным тоном произнес я, засунув руки глубоко в карманы пальто. — Васян вчера рвал и метал. Жаловался, что ты в одну каску выдул два штофа водки. Как самочувствие, Ипатыч?

Он перевел дух, отирая мокрый лоб рукавом. Мутный взгляд с трудом сфокусировался на моем лице.

— Дык… Сеня, — просипел старик, криво усмехнувшись. — А чего мне сделается-то? Привыкший.

Он снова приставил гвоздь к доске. Размахнулся, на этот раз ударив точно в цель.

— Эх, молодо-зелено, — крякнул Ипатыч, вгоняя металл в древесину. — Сдал я нынче, здоровьице охромало. А по молодости… По молодости я, бывало, и полведра уговорить мог. И ни в одном глазу! Только крякну да за лопату возьмусь.

Я едва заметно усмехнулся.

— Главное, чтобы ящик крепким вышел, — кивнул я на плоды его утренних страданий. — Нам в него еще людскую щедрость собирать.

— Обижаешь, — буркнул Ипатыч, примеряя следующую доску. — На века сколочу. Зубами не отгрызешь.

Тяжелая створка приюта натужно скрипнула. На крыльцо потянулись воспитанники. Понурые серые тени в выцветших казенных куртках. Они жались друг к другу от стужи и готовясь брести за ворота. На заводы. В мастерские. В батрачество.

Я проводил их тяжелым взглядом. Память тут же подкинула грохот станков у Глухова, едкий вкус металлической стружки на губах и пудовый кулак Семена.

Рядом переступил с ноги на ногу Спица.

— Эй, — позвал я, не отрывая взгляда от бредущей толпы. Дождался, пока товарищ поравняется со мной, и ровно спросил: — А при старом управляющем нам за этот ад хоть копейку на руки выдавали? Или, может, в бюджет приюта отчисления шли?

Спица скривился, растерев покрасневший от мороза нос.

— Ага, держи карман шире. Подзатыльники одни. Вот и весь расчет.

Дети гнут спины от зари до зари. Работодатели — тот же Глухов или его управленец Карежин — отнюдь не меценаты, они регулярно платят за аренду рабсилы. Раньше эти суммы наверняка оседали в бездонных карманах Мирона Сергеевича. Но беглый директор испарился. Цепочка оборвалась.

Вывод напрашивался элементарный. Господа заводчики прямо сейчас используют десятки бесплатных рабочих рук и втихую радуются сэкономленным капиталам.

Мои губы растянулись в хищной усмешке. Появился идеальный повод наведаться к этим дельцам с внезапным аудитом. И выставить им накопившийся счет.

Не став откладывать, я тут же направился к свежеиспеченному директору.

Толкнул створку и переступил порог кабинета без стука.

Владимир Феофилактович сгорбился в глубоком кресле, до побеления костяшек массируя виски.

— Доброе утро, Владимир Феофилактович, — сказал я и ударил вопросом прямо с порога: — Приютские батрачат кто где, а деньги где?

Учитель вздрогнул. Оторвал ладони от лица и растерянно заморгал сквозь стекла очков, пытаясь переключиться с собственных страхов на мой тон.

— Деньги? — забормотал он. — Арсений, вы же знаете… Мирон Сергеевич договаривался.

— И наверняка забирал плату себе. Но его нет уже пару месяцев. Значит, работодатели, тот же купец Глухов, просто не платят. А мы думаем, где деньги взять, чтобы всех прокормить. Так почему не пойти и не выставить им счет?

— Требовать? Скандалить? Любой шум привлечет внимание властей! А мы держимся на волоске! Если полиция начнет задавать вопросы, неминуемо вскроется подлог с карантином. Нас всех отправят по этапу…

Он снова потянулся к лицу, готовый сорваться в панику.

Я отодвинул стул и сел напротив.

— В чем ваша сила, Владимир Феофилактович? — спросил я ровным голосом, глядя прямо в покрасневшие глаза директора. — Вы когда-нибудь об этом думали?

Учитель осекся. Воздух застрял у него в горле. Неожиданный вопрос напрочь выбил из-под него привычные костыли.

— Сила? — беспомощно выдохнул он. — Какая сила, Сеня?.. О чем вы?

— Сила — она не в кулаках и не в погонах. — Я заговорил, роняя слова, как тяжелые камни. Мой голос сейчас звучал слишком ровно и жестко для подростка. Но учителю требовалась встряска, а не жалость. — Она в духе, в том, чтобы стоять за свое дело намертво. Как отец за детей.

Я чуть подался вперед, упираясь взглядом в его покрасневшие глаза.

— Вы ведь не сбежали, когда здесь все пошло прахом. Когда жрать стало нечего, вы ломали голову, чем накормить ораву. Сами пустые щи хлебали, а остались. Не сбежали вы и вчера, когда генерал заявился нас вышвыривать. Потому что для вас эти дети важны. И вот в этом, Владимир Феофилактович, ваша настоящая сила.

В кабинете разлилась тишина, директор смотрел на меня с удивлением.

— А смерти бояться глупо. Все там будем, — добил я. — Вон, возьмите генерала. Эполеты, власть, гонор. И чего стоит вся его хваленая честь, если он готов полсотни пацанов и девчат в снег выкинуть ради демонстрации значимости? Гроша ломаного. У каждого свое мерило правильного. Ваше — верное. За это вас ценят. Уважают. И в обиду мы вас не дадим.

Учитель замер. Его плечи медленно расправились, но я отчетливо видел, как мелко подрагивают пальцы, сжимающие подлокотники кресла. Он боялся — боялся скандала и тюрьмы. Но сейчас страх за детей с трудом, со скрипом перевешивал. Эта сухая мужская поддержка сработала лучше любых утешений.

— Ты прав, Арсений! — Голос директора дрогнул, но он попытался придать ему твердости. Он неловко хлопнул ладонью по столешнице. — Я… я опрошу воспитанников. Составлю списки, кто где! Тому же купцу Глухову отправлю официальное письмо с категорическим требованием выплатить удержанное жалование!

Я мысленно вздохнул, глядя на его трясущуюся ладонь.

Письма. Ну да. Суровые петербургские заводчики вроде Глухова и немки Амалии непременно разрыдаются от умиления и принесут деньги в зубах. Учитель воспрял духом, это главное. Но переговорщик из интеллигента нулевой. Если Глухов просто рявкнет на него в ответ, Владимир Феофилактович сляжет с сердечным приступом.

— Пишите, Владимир Феофилактович, — кивнул я.

В голове уже зрел другой план. Разбираться с этим дерьмом придется, конечно, мне.

— Только народ опросите без шума, — добавил я, поднимаясь со стула. — У нас так-то карантин. Пусть народ эти две недели посидят здесь, за забором. Отъедятся, в себя придут. А заодно и учебой займутся, вы же педагог, вот и нагрузите их делом.

Владимир Феофилактович звонко шлепнул себя ладонью по лбу.

— Действительно! Карантин! — выпалил он, мгновенно переключаясь на новую угрозу. — Власти ведь не оставят это просто так. Наверняка могут околоточного прислать с проверкой! Или еще кого из надзора для ревизии больных…

— Вот и ладненько, Владимир Феофилактович, — произнес я, поднимаясь со стула, и наконец потопал на кухню. Где перекусил кашей и ломтем хлеба, которые Даша с заботой поставила передо мной.

Насытившись, я решил заняться местными делами, раз здесь застрял.

Подъем по узкой лестнице в мезонин занял меньше минуты. Стоило толкнуть скрипучую дверь, как на меня обрушился ритмичный, почти музыкальный стрекот. Машинки «Зингер» выбивали ровную дробь.

Светлая комната разительно контрастировала с унылым, пропитанным безысходностью кабинетом директора. Здесь пахло машинным маслом и сукном. Здесь кипела жизнь.

Девчонки, склонившись над столами, сосредоточенно кроили, сметывали детали и крутили колеса машинок. Стоило мне переступить порог, как гам стих.

Навстречу из-за дальнего стола вынырнула Варя. Растрепанная, с приколотой к воротнику иголкой, но глаза горели небывалым энтузиазмом.

— Смотри, Арсений! — Она гордо встряхнула плотную суконную куртку, демонстрируя ровные, крепкие швы. — Идут как по маслу! Девчонки на лету схватывают, уже чуть до драки не доходит, кто следующий за машинку сядет.

— Добротно, — искренне похвалил я, глядя на заготовку под пальто.

Варя расцвела, щеки тронул румянец.

— Отличная вещь. На кого шили?

— Владимира Феофилактовича измерили. Можно и еще пошить, сукно позволяет. Да только покупатели нужны, чтобы размер взять. А то нашьем вслепую, потом ушивать придется или надставлять. Я вот думаю, может, по своим бывшим клиенткам пройтись, заказы собрать…

Я поморщился. Ушивать. Ждать клиента. Индивидуальный пошив — это эксклюзив для богатых, съедающий уйму времени.

Ухватив со стола огрызок портновского мела, я чиркнул три жирные линии прямо по темному обрезку ткани.

— А давай попробуем шить на склад. Материал есть, девчата рвутся в бой. Мы ничего не теряем.

Варя непонимающе захлопала ресницами, а затем возмущенно уперла руки в бока:

— Арсений, да ты в своем уме? На глазок шить? Это же мешки получатся, а не одежда! У каждого плечи разные, пузо разное! Нас же на смех поднимут! Готовое платье только у старьевщиков на Сенной висит, дрянь всякая, из лоскутов криво сшитая!

— У них — дрянь. А у нас будет качество, — отрезал я, не повышая голоса.

Варя надулась, как жаба, готовая лопнуть.

— Делаете три лекала: малое, среднее, крупное. А в пояс вшиваете внутреннюю утяжку из шнурка. Или просто добавляйте хлястик на пуговицах сзади. И делаете партию. Работяге на заводе плевать на вытачки, Варя. Ему нужно, чтобы было тепло, дешево и чтоб по швам не ползло. Нету у него денег на запредельное качество. А хорошую одежу охота.

— Хлястик… — пробормотала она, потирая подбородок. — И пуговицы медные… Так в приюте сотня человек! Мы их обмерим и выведем точные средние мерки! Можно попробовать… — с сомнением протянула она.

Я усмехнулся. Уловила суть на лету.

— Действуй, — улыбнулся я.

Оставив позади возобновившийся стрекот «Зингеров», я вышел в полумрак коридора. У лестницы переминался Спица.

— Иди сюда, — поманил я его пальцем. — Мотнись на Невский. Покрутись аккуратно возле Амалии. Без резких движений. Выведай, что там происходит после нашего визита. Послушай, что дворники и приказчики болтают.

Спица хищно оскалился и, кивнув, тенью сорвался вниз по ступеням.

Я спустился следом, сначала на первый этаж, а потом и в подвал. Тусклый свет керосиновой лампы выхватывал из полумрака пузатые стеклянные бутыли и деревянный чан, густо обмазанный изнутри чем-то темным. Привычный запах исчез, уступив место едкому химическому душку, царапающему горло.

В центре суетился Костя. Студент напялил клеенчатый фартук поверх заношенного сюртука, смахивая на безумного лекаря.

— Ну, как у вас тут дела обстоят? — огляделся я.

Костя хмыкнул.

— Электрохимия требует филигранной точности. Наука не терпит суеты! — Студент гордо указал на ряды стеклянных банок с погруженными в раствор пластинами. — Элементы Даниэля! Собрал. Они дают стабильный ток!

Из темного угла внезапно раздался громкий чих. В круг света шагнул Бяшка. Лицо, руки и рубаху мальчишки покрывала блестящая графитовая пыль. Настоящий чертенок, только что вылезший из печной трубы.

Костя мгновенно сорвался на крик:

— Я же просил! Не растирай плюмбаго рядом с гальванической ванной! Кожное сало с пальцев и пыль убьют адгезию! Медь пойдет пузырями, начнется сплошной питтинг!

— Да я аккуратно восковые кружочки мазал! — огрызнулся шкет, растирая черноту по щеке тыльной стороной ладони.

— Тихо. — Я поднял руку, прерывая перепалку. — Питтинги, адгезии… Давай по-русски. Что конкретно сделали и чего не хватает?

Студент шумно выдохнул, поправляя очки, и принялся загибать пальцы:

— Матрицы из воска готовы. Бяшка натер их графитом для токопроводимости. Ванна для меднения собрана и работает. Прямо сейчас мы можем растить медные корки — копии аверса и реверса. Но дальше — стена.

— Поясни.

— Для полновесной монеты с правильным звоном требуется свинцовая основа, желательно с сурьмой, — отчеканил химик. — Мы зальем ее в ванну. А там — серебрение. Без цианистых ванн серебро просто не ляжет. Нужен цианистый калий.

Бяшка снова чихнул.

— Сеня, если мы эту цианистую отраву тут разведем, к вечеру всем скопом от миазмов окочуримся.

Пацан переступил с ноги на ногу и заныл:

— Вот я-то тут чего забыл? Не мое это! Чего найти али выменять я могу, те же порошки поискал бы на Сенной хоть, а я тут в темноте торчу!

— Забудь про улицу, — жестко осадил я шкета. — Околоточный Антипыч поди ждет не дождется. Сунешься за ворота — сгребут. Сиди здесь.

Упоминание полиции сработало безотказно. Костя побледнел, слившись цветом со старой штукатуркой.

— Околоточный? — пролепетал он, затравленно озираясь на свои колбы и провода. — Арсений, если сюда сунется надзор… Провода, цианид… Нас отправят на каторгу без суда!

Я посмотрел на трясущегося интеллигента.

— Успокойся, — ровно произнес я, включая непроницаемого босса. — Не сунутся, да и не делаем мы еще ничего.

Я перевел взгляд на гальваническую ванну.

— Значит так, сначала вытяжка, вход в старый дымоход. Пробивайте канал. Свинец с сурьмой есть, цианид я сам достану. А вы пока отлаживайте наращивание меди, что ли… — почесал я затылок.

Оставив Костю, отошел в дальний угол подвала и поманил Бяшку.

Подойдя, тот переминался с ноги на ногу, ожесточенно оттирая графитовую черноту с пальцев куском казенной ветоши.

— Слушай, — произнес я. — Девчонки наверху вовсю строчат рубахи и пальто. Товар скоро будет. Нам нужна своя лавка, чтобы сбывать все напрямую или под реализацию отдать и не продешевить. Как это устроено?

Бяшка фыркнул. В уличной коммерции шкет мнил себя профессором. Он ловко присел на корточки и прочертил ногтем схему прямо в вековой подвальной пыли.

— Экий ты шустрый, Сеня! Прям сразу лавку подавай. Места знать надо! У нас два пути: либо на Сенную площадь двигать, либо на Апрашку соваться. И разница тут — пропасть!

Он ткнул пальцем в левый край своего рисунка.

— Сенная — дикое поле. По закону там Городская управа заправляет. Сунул надзирателю копеечку, кинул товар на лоток и торгуй. Но это так…

Шкет шмыгнул носом и серьезно посмотрел на меня.

— Реальные хозяева там барыги всякие. Козыря больше нет, но свято место пусто не бывает. Там и других упырей хватает. Сунемся с хорошим товаром — сожрут с потрохами или данью обложат. Народу там тьма, сметают влет. Но гиблое место! Глазом моргнуть не успеешь — тюк стянут. Или испортят или еще чего. Опять же, околоточные там жадные.

Бяшка понизил голос до заговорщицкого шепота:

— Да и вообще… Там такие умельцы трутся! Золотые монеты по краям стригут, а медь за чистую монету всучивают! Ухо востро держать надо.

Я выразительно скосил глаза. Костя застыл над ванной, что-то обдумывая.

Губы сами растянулись в усмешке.

— Сенную вычеркиваем, — отрезал я. — Слишком высокие риски и грязная публика. Нам нужен спокойный сбыт. Что скажешь про Апрашку?

Глаза пацана загорелись. Он стер прежнюю схему ладонью и нарисовал ровный квадрат.

— Апраксин двор — настоящее государство! Графы Апраксины там хозяева. Чистота, каменные ряды… Суконная линия для нашего товара само то! Публика чистая ходит: чиновники, купцы, крестьяне с деньгой. Никакого воровства, охрана строго следит.

— Подходящие торговые ряды, — кивнул я, следя за языком. — Берем угол там.

Бяшка звонко расхохотался, запрокинув голову.

— Ой, уморил! Берем место! Чтобы в Апрашке встать, с улицы ловить нечего. Там купеческое свидетельство выправлять надо, гильдейское! Плюс билет на заведение покупать. Это полсотни целковых вынь да положь!

Я мысленно хмыкнул.

— Но есть обходная дорожка, многие пользуют, как тот же Левша. — Бяшка хитро прищурился. — В Апрашке полно пузатых купцов, у которых лавки огромные. Они сдают углы за долю малую. Придется приплачивать на лапу старосте линии и охране, но это дешевле и лучше, чем на Сенной барахтаться.

Я задумчиво потер подбородок. Схема вырисовывалась четкая. Субаренда — отличный вариант для старта.

— Спасибо, просветил, — кивнул я. И Бяшка довольно кивнул в ответ.

Выбравшись из подвала, я с головой окунулся в рутину. Время сжалось. Остаток дня закрутился тяжелым маховиком, состоящим из десятков мелких, но неотложных задач.

Сверху, из мезонина, доносился безостановочный стрекот машинок — Варя с девчонками гнали норму.

Я пересек двор и заглянул в каретный сарай. Здесь безраздельно властвовал Васян. Рыжий скинул куртку, домывал телегу. Рядом мерно хрустел овсом наш перекрашенный мерин.

К обеду Даша организовала кормежку. Ели молча, слаженно работая ложками. Горячая похлебка обжигала горло.

Ближе к вечеру, когда за окнами начали сгущаться ранние сумерки, я поднялся на чердак.

Крышка люка откинулась с натужным скрипом. У входа переминался Упырь. Заметив меня, он подобрался и молча указал подбородком на дальний угол.

Рябой лежал на матрасе. Неподвижно, но глаза открыты. Возле его лежанки сиротливо притулилась пустая миска с остатками хлебной каши.

Я подошел вплотную, землистая бледность на его лице слегка отступила, дыхание выровнялось, избавившись от влажного хрипа.

— Швы не тянут? — спросил я ровным тоном.

Григорий сглотнул и едва заметно качнул головой. Оценивающий, настороженный взгляд не отрывался от моего лица. Он все еще пытался просчитать мою игру.

— Лежи. Силы копи, — констатировал я, отворачиваясь.

И спустился вниз. День подходил к концу. Первый день нашего фальшивого карантина сгорел без остатка.

Выйдя на улицу, я сбежал с крыльца, натягивая воротник пальто.

У приоткрытой калитки маячили две тени. Ипатыч, окончательно протрезвевший и мрачный, о чем-то вполголоса переговаривался с Пелагеей. Заметив меня, старый дворник умолк и отступил на шаг, растворяясь в темноте. Женщина нервно оглянулась на улицу и плотнее запахнула пуховый платок.

— Нашла, Сенюшка, — зашептала она, подходя ближе. Дыхание срывалось белым паром. — В Коломне, на Мясной улице двенадцать, квартирка там большая. Вдова чиновничья комнату сдает, отдельный вход прям на черную лестницу. Дворник там из рязанских, ушлый мужик. Я ему трешку посулила, если он ничего не увидит и в домовую книгу нос не сунет.

— Добро, — кивнул я. — Готова принимать мужика?

— Да заждалась уже все, извелась.

— Жди тогда. — И я направился в сарай, где Васян расчесывал мерина.

— Запрягай. На дно телеги кинь соломы побольше. Сверху старыми одеялами застели. Рябого вывозить будем, нашлось ему местечко.

Спуск с чердака превратился в пытку. Рябой висел на плечах Кота и Спицы, едва перебирая ватными ногами. Лицо напоминало мел. Губы искусаны в кровь от боли.

Пока живой груз укладывали в повозку, я скользнул к черному входу. Нырнул под лестницу. Прислушался. Убедился в отсутствии шагов и залез в мешок. Быстро отсчитал ровно триста рублей ассигнациями. Бешеные деньги. Годовой заработок квалифицированного мастерового. Но благотворительностью здесь не пахло. Исключительно прагматичная инвестиция в ценный кадр.

Выйдя во двор, я подошел вплотную к телеге. Рябой лежал на соломе, укрытый одеялами. Пелагея суетилась рядом, подтыкая края одежды.

Я протянул женщине толстую пачку купюр, но взгляд жестко зафиксировал на лице бандита.

— Держи, Пелагея. Триста целковых, — произнес я будничным тоном. — На восстановление. Корми его мясным бульоном. Через пару дней загляну, проверю.

Григорий с трудом скосил глаза на деньги в руках марухи. Его кадык дернулся.

Рябой промолчал — сил не осталось. Но в его прищуренных глазах, помимо благодарности и жадности, я отчетливо прочитал липкий, холодный страх.

Хлопнул ладонью по дощатому борту.

— Трогай.

Васян дернул вожжи, на козлах покачнулись Кот и Упырь, Пелагея сидела в кузове рядом со своим мужиком и гладила его.

Телега натужно скрипнула и покатилась за ворота, растворяясь в петербургском тумане. Ипатыч с лязгом задвинул тяжелый кованый засов.

Я остался один посреди пустеющего двора. Запрокинул голову к черному небу и медленно, с наслаждением выдохнул. Сегодня можно выспаться. А завтра будет завтра.