Фармазон

Глава 13

Глава 13

Поднявшись на чердак, я принялся растапливать печи, и через пять минут пламя уже гудело, принося тепло.

Яська сидел рядом.

Наконец можно было подумать в тишине. В тайнике под лестницей покоились деньги, на чердаке было припрятано под дерюгами оружие, а под крышей золото и украшения.

Я сцепил зубы, глядя на пляшущее пламя. Сложил все яйца в одну корзину. Случись чего, мы разом останемся голыми и безоружными. Это никуда не годится, срочно требуются новые схроны.

Хлопнул люк. Заскрипели торопливые шаги.

Из полумрака к печи вынырнул Спица. Он с ходу протянул скрюченные, покрасневшие пальцы к печке. От его пальто явственно потянуло морозом и едкой, въедливой гарью. Глаза пацана лихорадочно блестели.

— Сеня! — выдохнул он, проглатывая окончания слов. — Там такое! От салона Амалии одни головешки остались!

Спица переступил с ноги на ногу, не в силах сдержать возбуждение.

— Пожарные ничего сделать не смогли? Выгорело нутро подчистую! Крыша внутрь рухнула. Только стены каменные торчат! Да и соседей чудом спасли.

Я протянул руку и жестко сжал его плечо, гася ненужную суету.

— Выдохни, Спица. Оставь пожарных в покое. Что люди болтают? Дворники, приказчики?

Он подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота.

— Страшное болтают, Сеня. Я по дворам-колодцам покрутился, у черных ходов уши погрел. Приказчики из соседних лавок ходят белые как мел. Шепчутся, что пожар не случайность. Что немке перед красным петухом подметное письмо принесли. Требовали дань платить, а она, дура, полицию кликнула. Вот ее и спалили в назидание!

Губы сами растянулись в короткой усмешке. Психологическая бомба сдетонировала без осечек. Слухи разнесут информацию быстрее любых утренних газет. Барыги, получившие наши письма счастья, прямо сейчас трясутся от ужаса, боясь повторить судьбу строптивой немки. Репутация невидимой, отмороженной банды ушла в народ. Почва вспахана.

Со стороны дери, ведущей в приют, раздался тяжелый топот.

К спасительному свету ирландки вышли Васян, Кот и Упырь. Парни выглядели измотанными.

Рыжий стянул с головы шапку, утирая вспотевший лоб. Кот молча привалился к теплой печи, и Упырь, потоптавшись рядом, пристроился там же.

— Довезли, — хрипло отчитался Васян, перехватывая мой взгляд. — В Коломне тихо, квартирка неприметная. Пелагея вокруг Рябого наседкой квохчет.

Я удовлетворенно кивнул, оглядывая уставшие, но довольные лица своих парней.

Дрова в печи весело потрескивали, выстреливая мелкими искрами. Парни обступили раскаленный чугун, впитывая тепло.

Яська пододвинулся ближе к печке, скрестив ноги, и вытянул тонкие руки вперед. Отсветы пламени плясали на его не по-детски серьезном лице. Шкет шумно шмыгнул носом и вдруг выдал:

— Эх, благодать… Спасибо вам, блатцы, сто к себе взяли. Сизу вот у огонька, пузо касей набито. Холошо! А сейсас на папелти у Лавлы небось синеет от стузи налодец. Сопли молозят, копееску клянсат у богомолок.

Кот презрительно скривил губы.

— Дураки, потому и мерзнут, — хмыкнул он. — А попы ихние в тепле пузо греют да пирогами с осетриной давятся. Жадное племя. Я как-то на Сенной у одного батюшки шмеля увел, так там шея в три складки.

— Не скажи, — басовито прогудел Васян, потирая грудь. — Среди них и правильные встречаются. Которые последнюю рубаху отдадут. Только до начальства ихнего хрен достучишься, это да.

Я слушал их ленивую перепалку вполуха, глядя на тлеющие угли. Слова скользили мимо сознания, пока мозг внезапно не зацепился за одну фразу.

Лавра. Паперть.

Память мгновенно подкинула картинку: свистки городовых за спиной, топот казачьих коней и спасительная железная калитка в глухой стене. И бородатое лицо послушника или монаха, который впустил нас.

— А ну-ка, Яся, постой. — Я поднял на него взгляд. Парни тут же смолкли, почувствовав изменение в моем тоне. — Монах тот. Пахомыч. Который нас от облавы через калитку вывел. Ты же его хорошо знаешь?

Шкет мгновенно подобрался, польщенный вниманием вожака.

— А то! Я з у его волот, поситай, год околасивался. Он музик миловой, иногда хлебом подкалмливал.

— Он кто вообще такой? — Я подался вперед, впиваясь в Яську цепким взглядом. — Простой чернец при дверях? Или вес имеет? Выкладывай.

Яська гордо выпятил впалую грудь.

— Обизаесь, Сеня! — азартно зашептал шкет. — Пахомысь только с виду в глязном подляснике ходит да на нас, оболванцев, лугается. А на деле он пли хозяйстве! Длова, мука, боски всякие — все селез него идет. К нему в дволники пузатые да купцы састают, кланяются! Он каздую собаку знает и с синовниками лускается.

Кот недоверчиво хмыкнул, но промолчал.

В Российской Империи церковь — это колоссальная государственная машина. Мощнейшая бюрократическая и финансовая структура. Духовные лица, решающие хозяйственные вопросы крупного монастыря, обрастают нужными связями быстрее многих. Пахомыч мог стать идеальным мостом. Через него легко найти подходящего батюшку, который сможет нас прикрыть, от своих коллег, так сказать.

— Сможешь к нему провести? — ровно спросил я. — Без лишних глаз. Поговорить надо. Посоветоваться.

Яська пожал острыми плечами, ничуть не смутившись.

— Да легко! За сплось-то в нос не бьют. Завтла с утла двинем. Пахомысь музик стлогий, но выслусает.

— Добро, — кивнул я. — Завтра идем в Лавру.

Дрова в топке постепенно прогорали, подернувшись сизым пеплом. Агрессивный жар сменился мягким, обволакивающим теплом. Напряжение окончательно отпускало стаю.

Из темноты бесшумно вынырнул Бяшка. Он так и не отмыл до конца графитовую пыль с лица, напоминая чумазого трубочиста. Плюхнулся на пол рядом с Котом, с наслаждением вытягивая гудящие ноги к печи.

— Эх, заживем скоро, — мечтательно протянул Бяшка, не отрывая взгляда от красных углей. — Как точку на Апрашке откроем, я сам за прилавок встану. Буду чиновникам да купцам наши рубахи всучивать. Они у меня втридорога заплатят и еще кланяться станут.

Кот лениво усмехнулся, приоткрыв один глаз.

— Ты сначала шею вымой. А то баре от тебя кошельками отмахиваться начнут, как от прокаженного.

Бяшка беззлобно фыркнул, растирая перемазанную щеку. Сил на полноценную перепалку ни у кого не осталось.

Васян шумно зевнул, едва не вывихнув челюсть, и потянулся. Упырь уже клевал носом. Даже неугомонный Яська затих — свернулся калачиком прямо на жестких досках, надвинув шапку на глаза, словно бездомный щенок.

Я обвел взглядом свою команду.

— Отбой, — негромко скомандовал я, разрушая сонную одурь. — Завтра рано вставать. Дел по горло.

Парни нехотя зашевелились, отрываясь от спасительного тепла ирландки. Никто не спорил.

Стая потянулась к матрасам, тяжело шаркая подошвами ботинок по половицам. Яська сонно забормотал что-то себе под нос, слепо топая следом за Упырем.

Я остался один. Подхватил кочергу и задвинул раскаленные угли в глубь топки. Прикрыл чугунную дверцу, оставив лишь узкую щель для тяги. В полумраке повисла густая, звенящая тишина.

Хрустнув затекшей шеей, я шагнул в сторону лежанки. Пора спать.

Утро началось с пробирающего холодка. Снизу, сквозь щелястые половицы чердака, уже пробивался утробный, вибрирующий гул.

Я откинул колючее одеяло. Тело рефлекторно поежилось от стылого воздуха.

— Подъем, — скомандовал я, натягивая сапоги.

Стая зашевелилась. Васян со стоном выгнул могучую спину, хрустя позвонками. Кот зябко растер плечи.

— Слушай задачу. — Я обвел взглядом помятые со сна лица парней. — Сегодня готовим почву для коммерсантов из нашего списка. Кот, Спица, Упырь. Вам предстоит найти места для глухих закладок. Под каждого барыгу — свой персональный тайник.

Кот пригладил торчащие вихры и понимающе прищурился.

— Ищите дворы-колодцы, ниши под мостами, заброшенные дровяные сараи, — чеканил я инструкции, застегивая куртку. — Главное условие: место должно быть абсолютно слепым. Никаких прострелов из чужих окон. Чтобы легавые не смогли сесть в засаду и срисовать того, кто придет забирать конверт с деньгами. Выбирайте точки так, чтобы всегда оставался путь отхода через проходные дворы.

Я перевел тяжелый взгляд на лопоухого разведчика.

— Спица. Как только подберете тайники — садишься за типографию. Достаешь литеры и штампуешь послания. И в конце каждого письма жирным шрифтом выводишь: «Тридцать рублей ежемесячно за тишину — смешная плата. Особенно по сравнению с колоссальными убытками от пожара. Спросите мадам Амалию». Пусть у них поджилки затрясутся от одной мысли о красном петухе.

Убедившись, что приказ усвоен, я кивнул на люк.

— Идем жрать, и за работу.

Спуск на первый этаж обернулся ударом по барабанным перепонкам.

Директор захлопнул приют. Дети, привыкшие батрачить, внезапно оказались заперты в четырех стенах. Эта дикая, нерастраченная энергия сейчас била через край.

Мы заглянули в столовую, откуда и шел гомон.

В центре этого первобытного хаоса метался Владимир Феофилактович. Директор выглядел как полководец, проигрывающий генеральное сражение. Очки съехали на кончик носа, жидкие волосы растрепались.

— Тишина! А ну, прекратить гомон! — срывая голос, кричал он, тщетно пытаясь перекрыть гвалт. — Поели — марш в учебные классы! Живо!

Его никто не слушал. Студент Костя пытался помочь, ухватив за плечо какого-то здорового лба из сапожной мастерской, но тот лишь лениво отмахнулся, едва не сбив с химика очки. Система трещала по швам.

Здесь поснедаем, решил я и двинулся вперед, а мои за мной.

Мы невозмутимо вклинились в орущую толпу. Шли плотной группой, и приютские инстинктивно расступались, чувствуя силу. Никто не рискнул толкнуть Васяна или задеть плечом хмурого Упыря. Взяв порции, мы заняли угловой стол. Ели молча, методично работая челюстями и наблюдая за бурлящим зоопарком со стороны. Вмешиваться в педагогический процесс я не собирался.

Быстро опустошив миску, поднялся. Впереди ждала Александро-Невская лавра.

Я вернулся на чердак. Достал из угла кусок жесткой ветоши и с остервенением прошелся по носкам ботинок, сбивая налипшую пыль. Глянец на обуви — первый признак статуса.

— Я соблался, Сеня, — раздался снизу сиплый шепот.

Яська уже переминался с ноги на ногу. Шкет натянул огромную шапку по самые брови, напоминая нахохлившегося воробья.

Я мотнул головой в сторону люка черного входа. Спустившись по лестнице в проулок, мы оказались на улице.

Студеный утренний мороз тут же вцепился в щеки.

Лавра встретила нас густым, низким гулом колокола.

Я поправил воротник. Яська был в своей стихии, запетлял между телегами и группами богомолок, безошибочно читая невидимые знаки монастырского двора.

— Вон он, Сеня… Пахомысь! — Шкет ткнул пальцем в сторону хозяйственных построек.

Пахомыч выглядел монументально. В засаленном, подбитом ветром подряснике он возвышался над горой свежеколотой березы. Грозно рычал на мужиков-извозчиков, сверяя что-то в замусоленной ведомости. В его руках даже гусиное перо казалось инструментом принуждения.

Я подошел спокойно, выждав, пока он закончит орать на возницу. Сложил руки в вежливом поклоне — не в пояс, а так, как кланяются уважаемые приказчики или молодые купцы.

— Доброго здоровья, отец Пахомыч. Помните ли грешных?

Он обернулся, отирая пот с лба заскорузлой ладонью. Взгляд его, привыкший видеть либо нищету, либо сытое безразличие, недоверчиво сузился. Он оглядел мое пальто, чистые ботинки и замер на лице.

— Ишь ты… Яська и старшой его. — Пахомыч размашисто перекрестился, но бумаги из рук не выпустил. — Никак в люди выбились, окаянные? Гляжу, сукно на тебе не из дешевых. Неужто на паперти так подавать стали или опять в блудняк влезли?

— Времена меняются, Пахомыч. — Я жестом отослал Яську к поленницам. — Мы к вам с благодарностью. Помним, как через калитку вывели, когда за нами по пятам шли. Не забыли.

Монах хмыкнул, привалившись плечом к штабелю дров. Он не был простаком — такие при хозяйстве огромного монастыря не выживают. Он ждал правды.

— Выжить хотим, Пахомыч. По-настоящему. — Я заговорил тихо, но веско. — Приют сиротский наш князя Шаховского на краю стоит. Управляющий сбежал, деньги все уволок. Остались мы, сотня ртов, да стены обшарпанные. Нам заступничество нужно. Духовная опека. Чтобы добрые люди, кто за сирот горой, слово свое за нас замолвили. Слышал я, есть у вас такие.

Пахомыч нахмурился, его рука невольно сжала ведомость. Тема социального дна была ему понятнее, чем многим чиновникам.

— Мы сами за дело взялись, — продолжал я, чувствуя, как монах начинает слушать. — Девчонки шьют, парни ремесло осваивают. Сами себя кормим. Но есть господа… Один генерал Зарубин. Ему плевать на детей, ему нужно, чтобы все по уставу, а если нет — на улицу. Помоги советом, Пахомыч. К кому идти? Как под крыло встать, чтобы не мешали, прикрываясь законом?

Он долго молчал, глядя на проходящую мимо группу монахов. В его взгляде читалась сложная борьба.

— Ишь, замахнулся… — пробормотал он. — Найдутся такие у нас заступники, что могут помочь и многим укорот дать. Тот же Орнатский — он, почитай, святой, но строгий. Он за просвещение, за то, чтобы человек делом веру доказывал. Или Михайловский, тот с пьянством борется. Если они увидят, что вы не попрошайки, а дело делаете…

Он вдруг подался вперед, обдав меня запахом ладана и чеснока.

— Ты вот что сделай. Начни ремесло справлять. Чтобы не на словах, а на деле было видно, что при деле и грязь не разводите. Церковь таких любит. Я словечко замолвлю кому надо, прощупаю почву у эконома. Скажу — есть, мол, отроки, за правду стоят, детей берегут. А ты… — он вдруг смягчился, — ты заглядывай к нам. Просто так заглядывай. Не за делом, а за тишиной. Свечку поставь, посиди в притворе, подумай. В Петербурге нашем суетном иногда только в тишине под куполом и поймешь, куда дальше плыть. Душе-то тоже отдых нужен.

— Спасибо, отец. — Я склонил голову, на этот раз искренне. — За совет и за тишину — спасибо. Придем. Как только с хворью разберемся, так и придем.

— Хворь — дело житейское. — Монах перекрестил меня и Яську. — Главное, духом не болейте. Иди с Богом.

Я кивнул Яське. Мы быстро пошли к выходу. Лавра дала имена и надежду.

— Куда тепель, Сеня? — Яська зябко втянул шею. — К доктолу?

— К доктору, Ясь. Иван Казимирович — человек циничный, он заразы не боится, пока золото в кармане звенит. Нам нужен законник, который не спрашивает, откуда у сирот деньги, но делает бумаги железными, думаю, у него найдутся такие знакомые.

Респектабельная часть города встретила нас непривычной, почти стерильной чистотой. Тут пахло дорогим табаком, свежемолотым кофе из кондитерских и морозным спокойствием больших денег. Дворники в чистых белых фартуках поверх добротных тулупов методично скребли тротуары, и звук их лопат по мостовой казался ритмичным метрономом сытой жизни.

Яська шел рядом, втянув голову в плечи. Его подбрасывало от каждого окрика извозчика или стука копыт щегольской пролетки. Шкет привык к трущобам, где он был невидимкой, а здесь, на виду у городовых с начищенными бляхами, он чувствовал себя некомфортно.

— Сеня, мосет, ну его? — сипло прошепелявил он, косясь на проходящего мимо господина в бобровой шубе. — Нас тут в момент в усасток заблакуют. Гляди, как смотлят, словно мы лексу у них из калмана подлезали.

— Шагай ровно, Яся, — отрезал я, не замедляя хода. — Смотри перед собой. Ты не воришка, ты помощник приказчика. Понял?

Мое пальто сидело идеально, ботинки поблескивали после утренней чистки. Я шел уверенно, по-хозяйски, и встречные прохожие инстинктивно уступали дорогу, принимая меня за гимназиста из хорошей семьи или сына зажиточного купца. В этом мире одежда и осанка значили больше, чем паспорт.

Мы свернули к массивной парадной доходного дома, где квартировал доктор Зембицкий.

Путь нам преградил настоящий цербер. Огромный бородатый дворник с медной бляхой на груди вырос на пути, поигрывая тяжелой метлой. Он первым делом заметил всклокоченного Яську и уже набрал в грудь воздуха, чтобы выдать привычное: «Пошли вон, оборванцы! Нечего тут пачкать!»

Но его взгляд наткнулся на мое лицо. Дворник осекся, разглядывая сукно моей одежды. Тон его мгновенно сбавился, хоть и остался суровым.

— К кому прете, молодые люди? — спросил он, преграждая черенком метлы вход в парадную. — Здесь приличное место, не для шатаний.

Я не отвел взгляда.

— К Ивану Казимировичу Зембицкому, — произнес я. — По делу. Он ждет.

Дворник слегка растерялся. Мой тон выбил его из колеи — так пацаны из подворотен не разговаривают. Он даже поправил шапку, словно раздумывая, стоит ли хамить дальше.

— Так ведь… нетути господина доктора дома-с, — буркнул он, почесывая затылок. — Убыли-с еще спозаранку по вызовам. Больных пользовать изволят, дело известное — сейчас по всему городу хвори. Когда вернутся — неведомо. Может, в обед, а может, и к самой ночи.

Внутри шевельнулась досада. План быстро потрясти Зембицкого на предмет надежного стряпчего летел к чертям.

— Понятно, — кивнул я.

Я полез в карман, выудил медный пятак и коротким, щегольским щелчком отправил его в воздух. Дворник ловко, по-медвежьи перехватил монету на лету. Его брови удивленно взлетели.

— Передай доктору вот что, — чеканил я каждое слово, впечатывая в память мужика. — Заходил Арсений. Хотел переговорить по важному вопросу. Скажи: «И ты знаешь, где найти». Запомнил?

Дворник, осторожно пряча медь в глубокий карман фартука, солидно кивнул.

— Как не запомнить-с. Арсений. Передам-с в точности, как воротится.

Я развернулся и твердым шагом направился прочь, увлекая за собой ошарашенного Яську. Краем глаза я видел, что дворник так и остался стоять с метлой в руках, озадаченно теребя бороду. Он явно пытался сообразить, что это за барин только, что выдал ему на чай и оставил приказание.

— Ох, Сеня… — выдохнул Яська, когда мы отошли на безопасное расстояние. — Ты его как на пласу вытянул. У него аз мизинец задложал.

— Авторитет, Яся, строится на мелочах, — ответил я, ускоряя шаг. — У Зембицкого прием окончен, не начавшись. Значит, возвращаемся в приют. Пора проверить, как наши справились.

Мысли уже переключились на Кота и Спицу.

— Быстрее, Яся.

Поднявшись на чердак, я увидел, как Спица сидел на корточках перед ящиком, высунув кончик языка. Рядом горела огарок свечи, бросая длинные, дрожащие тени на стропила. Тут же кемарили Кот и Упырь. При моем появлении оба подобрались.

— Гляди, Сеня. — Он протянул мне листок.

Я взял. Свинцовый шрифт лег на бумагу жирно, с легким перекосом, что придавало посланию еще более зловещий вид. Текст был составлен по всем правилам:

«Милостивый государь! Дошло до нас, что вы в делах своих об интересах сирых и убогих забываете. Напоминаем вам: тридцать рублей ежемесячно за тишину и покой в лавке — плата малая. Посмотрите на Невский проспект, на то место, где был салон мадам Амалии, а ныне лишь угли да копоть. Не гневите судьбу, извольте положить пакет в указанное место до завтрашнего полудня. Иначе красный петух и к вашим дверям прилетит. Будьте благоразумны».

— Места для закладок проверили? — спросил я, возвращая письмо.

— В лучшем виде, — отозвался Упырь. — В Косом переулке за поленницей: ни окон, ни прохожих. И на Фонтанке под мостом щель в кладке нашли. Драпать оттуда удобно, дворы проходные насквозь светят.

С лестницы донесся решительный топот. На чердак ворвался Костя, в руках он сжимал растрепанный задачник Малинина и Буренина.

— Так, господа! — звонко провозгласил он. — Раз уж фортуна заперла нас в этих стенах, извольте просвещаться! Владимир, Григорий, Яков — в класс! Марш!

Упырь глухо рыкнул, глядя на студента, как на назойливое насекомое, но Костя, вооружившись правом учителя, потянул его за рукав. Яська, обреченно шмыгнув носом, поплелся следом. Кот среагировал мгновенно. Он притерся к моему плечу, поправляя козырек кепки.

— Сеня, тебе ж в город надобно? — зашептал он, преданно заглядывая в глаза. — Прикрою. Мало ли. Пойду с тобой, маневр сделаю, если что.

Я мысленно усмехнулся. Уличная бестия — готов в огонь и в воду, лишь бы не за парту.

— Ладно, маневр, идем. Спица, ты с нами. А Васян где?

Спица беззаботно пожал плечами, ссыпая свинцовые литеры обратно в мешочек:

— Дык в город подался. Запряг мерина и покатил.

Я замер.

— Куда покатил?

— На вокзал, вестимо, — встрял Кот, поправляя кепку и еще не чуя подвоха. — Васян сказал: чего мерину зря овес переводить? Да и самому без дела киснуть тошно. Решил копеечку извозом зашибить, пока мы тут. Обещал быть с прибылью!

Кот осекся. Улыбка медленно сползла с его лица, стоило ему наткнуться на мой взгляд. В воздухе под крышей повисла тяжелая, звенящая тишина. Спица тоже замер, перестав звенеть свинцом.

У меня медленно, ритмично заходили желваки. Я злился не на то, что Васян решил заработать или помочь. Я был в бешенстве от самой сути самоволки. Когда якобы карантин, он одним этим мог нас подставить.

Он просто почуял волю и решил проявить инициативу.

Парни стояли ни живы ни мертвы, чувствуя исходящую от меня тяжелую, давящую злобу. Ладно будет у меня вечером с ним разговор, а сейчас дела.

Сцепив зубы, я молча развернулся и шагнул в темный угол, где под балкой был устроен схрон. Достал тяжелый сверток в промасленной тряпице. Развернул.

В полумраке чердака тускло, по-царски блеснуло золото. Карманные часы Павел Буре.

— Идем, — бросил я, пряча часы во внутренний карман и сбрасывая с себя оцепенение гнева. Голос звучал сухо и ровно. — Сначала к одному ювелиру заскочим.

Кот и Спица судорожно сглотнули и тенью скользнули за мной к лестнице. Инстинкт самосохранения работал отменно.

Мы торопливо шагали по заснеженной Разъезжей.

Нужный доходный дом вырос из темноты массивной серой глыбой. Мы свернули в обледенелый проулок, ведущий к черному ходу. Я привычно протянул руку к массивной кованой ручке тяжелой, обитой железом двери полуподвала. Ожидал, что придется долго и настойчиво стучать.

Но металл поддался на удивление легко. Дверь приоткрылась от малейшего толчка, жалобно скрипнув несмазанными петлями.

Я мгновенно напрягся. Шаг застопорился. Резко вскинул руку.

— Тихо, — выдохнул я едва слышно.

И встал справа, чувствуя, как ладонь рефлекторно соскальзывает внутрь пальто, ложась на привычную шершавую рукоять тяжелого револьвера. Палец лег на спусковой крючок. Сердце сделало пару мощных ударов, разгоняя кровь.

Я подождал несколько секунд, вслушиваясь в тишину за дверью. Ничего. Ни шарканья туфель Паланто, ни звона инструментов, ни тихого голоса Мари. Только вязкая, неестественная для жилого помещения тишина.

Толкнув створку посильнее, я первым скользнул внутрь, держа вход под прицелом. Кот и Спица ввалились следом, тут же рассредоточиваясь по комнате.

В мастерской царил хаос. И это не был беспорядок старого мастера. Ситцевая занавеска, отделявшая жилую каморку, была сорвана и валялась на полу, открывая вид на разворошенную постель.

Я быстро обвел взглядом помещение, осматривая погром. И сразу отметил странность. Тяжелые, дорогие швейцарские штихели и вальцы продолжали лежать на верстаке. На полке тускло поблескивала серебряная табакерка.

Это не было ограблением. Тот, кто устроил здесь этот бедлам, искал не ценности. Он метался по комнате в ярости или в смертельном отчаянии, круша все на своем пути, но не обращая внимания на золото и инструменты.

В глубине полуподвала послышался шорох, заставивший нас синхронно вскинуть оружие. Из задней комнатушки, шатаясь и хватаясь за стены, выполз сам Иван Ермолаевич Паланто.

Он выглядел страшно. Всклокоченный венчик седых волос стоял дыбом, лицо приобрело пепельно-серый, землистый оттенок. Сюртук был помят и заляпан чем-то темным, шейный платок сбился набок, открывая худую шею. Ювелирный окуляр, обычно покоившийся на лбу, сейчас криво висел на одном ухе. Но хуже всего были его руки. Они дрожали так неистово, что он не мог опереться о край верстака — пальцы просто соскальзывали с дерева. Глаза мастера были расширены от ужаса, мутны и абсолютно безумны.