Фармазон

Глава 10

Глава 10

Я выпрямился, отвернувшись от раздавленного директора. Посмотрел на Ипатыча, который все еще растерянно мял шапку у ворот.

— Запирай ворота. И про баньку не забудь, — бросил я ему. Затем повернулся к учителю. — Поднимайтесь, Владимир Феофилактович. Идемте в дом. Не хватало еще заболеть.

Костя подхватил директора под локоть, помогая встать. Мы гуськом потянулись в здание, оставляя двор позади, в коридоре к нам присоединилась Анна Петровна.

В кабинете стояла промозглая сырость. Я сразу направился к небольшой изразцовой печи в углу. Распахнул чугунную дверцу, закинул березовые поленья поверх скомканных газет и чиркнул спичкой. Огонь неохотно лизнул бумагу, затем весело затрещал, вгрызаясь в сухое дерево. Тепло начало вытеснять стылый холод.

Костя осторожно усадил Владимира Феофилактовича в глубокое кресло. Директор выглядел так, словно из него вытянули все жилы.

Анна Петровна застыла у окна. Главная надзирательница девичьего отделения неодобрительно поджимала тонкие губы.

— Это я виноват… — глухо произнес Феофилактович, глядя в пол пустыми глазами. — Моя глупость. Я ведь сам его сюда зазвал, когда все рушилось, и думал, что удастся найти новых благотворителей и сохранить приют. Думал, боевой генерал, человек чести… Затащил его сюда, умолял о пожертвованиях. А он оскорбился. Сказал, что я развел тут рассадник порока и нищенства.

— Перестаньте посыпать голову пеплом, — ровно ответил я, подходя к столу. — Что сделано, то сделано.

Я уселся напротив.

— Карантин нас вечно прикрывать не будет. Закрыть нас могут. Опечатать двери, повесить замки. А вот вышвырнуть полноценно на улицу — кишка тонка.

— Почему? — Костя подался вперед. Студент ловил каждое мое слово.

— Потому что здание принадлежит не городу и не империи. — Я откинулся на спинку стула, перебирая в уме наши прошлые разговоры с Феофилактовичем. — Это собственность наследников князя Шаховского. Наследники живут за границей. Опечатать частную собственность аристократов без судебного решения? Зарубину по рукам дадут, он все-таки в отставке, а у остальной комиссии полномочий таких нет. Нам нужен зубастый законник. Но, прежде чем нанимать, нужно самим бумагой прикрыться.

Я посмотрел на учителя.

— Вы сейчас кто по штатному расписанию, Владимир Феофилактович? Старший учитель. А вы, Анна Петровна? Надзирательница. Управляющий сбежал, попечители испарились. С юридической точки зрения приют обезглавлен. Безвластие. Если придет бумага из суда или полиции, кто ее имеет право принять? Никто.

— И что вы предлагаете? — сухо поинтересовалась Анна Петровна, переступив с ноги на ногу.

— Взять власть в свои руки. Официально. — Я постучал костяшками пальцев по дубовой столешнице. — Прямо сейчас Костя садится и пишет протокол экстренного педагогического совета. Текст следующий: «В связи с позорным бегством бывшего руководства и полным отсутствием указаний от попечителей, совет берет ответственность за жизни сирот на себя». Вы, Владимир Феофилактович, назначаетесь исполняющим обязанности директора. Вы, Анна Петровна, — полноправной начальницей женского отделения, Костя и Варвара учителями по своим направлениям, а меня поставим помощником по хозяйственной части. Все распишутся.

Директор поперхнулся воздухом.

— Да разве мы имеем право? Это же самоуправство! Нас по этапу пустят!

— А кто, если не мы? Кто нам запретит? Это спасение учреждения, — жестко отрезал я, придавливая его. — Без этой бумаги вы кучка испуганных служащих, незаконно занимающих чужие метры. А с ней — законное руководство, действующее в условиях непреодолимой силы. Вам предстоит подписывать документы, нанимать адвоката и принимать официальные пожертвования. Опять же, книги надо вести, одно дело там подпись учителя, а другое —исполняющего обязанности.

— Какие пожертвования? — схватился за голову Феофилактович. — Опять вы за свое… Денег нет. Касса пуста.

Я усмехнулся.

— Касса у нас пополнится, господин исполняющий обязанности директора. Купец Прянишников дает нам хлебный лом и тридцать рублей в месяц.

— Тридцать рублей нас не спасут, — покачал головой Костя.

— Зато они нам помогут. — Я подался вперед, опираясь локтями на стол. — Прянишников — уважаемый человек, купец первой гильдии. Его помощь — это наша официальная ширма, что деньги не из воздуха и у нас есть поддержка. А остальное мы проведем через анонимные взносы.

— Какие еще взносы? — нахмурилась Анна Петровна.

— Обычные. Завтра Ипатыч сколотит крепкий деревянный ящик с прорезью. Повесим у кованых ворот. И если любой ревизор сунет нос в наши шнуровые книги, вы с чистой совестью скажете, что Петербург полнится добрыми христианами, желающими помочь сироткам инкогнито. Я лично прослежу, чтобы этот ящик регулярно пополнялся. Ни одна собака не докопается. Деньги будут абсолютно чистыми.

Феофилактович неуверенно моргнул. До старого интеллигента начало доходить, что я предлагаю изящную финансовую махинацию, но сил спорить у него не было. Да и инстинкт выживания брал свое.

— Плюс, не забывайте про письма, — добил я, смягчая тон. — Те самые проекты о приюте нового формата, которые мы разослали. Скоро полетят ответы. А если не будет, мы их поторопим.

— Еще бы священника найти хорошего. А не… — удержался я. — Который бы одобрил наши начинания и благословил, у которого в церковной среде есть авторитет, одним этим мы выбьем себе пару плюсов. С церковью бодаться тяжело, — усмехнулся я, поднимаясь. — Ладно отдыхайте приходите в чувства, — направился я на выход.

Прикрыл за собой дверь кабинета, отсекая суету свежеиспеченного руководства.

В полумраке коридора я наткнулся Варю. Лицо бледное, плечи напряжены, но в позе ни капли паники — только упрямая решимость пережить этот сумасшедший день.

Услышав шаги, она поспешно глянула на меня.

— Все обошлось, Сеня? — Варя вскинула на меня глаза. Голос дрогнул, выдавая скопившееся напряжение.

— Отбились. — Я коротко кивнул. — Иди к Анне Петровне. Вы теперь законная учительница, бумажной работы прибавится, документы подписать надо будет.

Варя с готовностью кивнула, поправила выбившуюся прядь и скрылась за дубовой створкой кабинета.

А я двинулся дальше по коридору. Мои пацаны ждали у лестницы.

Спица обкусывал заусенцы, привалившись к стене. Упырь с Котом возились на подоконнике — Кот напялил новенькую шерстяную кепку на размер больше нужного, а Упырь оглаживал плотные кожаные рукавицы. Бяшка же просто стоял, оперившись о стену.

Чуть поодаль болтал ногами Яська. Малец усердно растирал покрасневшие от тугой фланели скулы.

— Красавцы, — бросил я.

Стайка мгновенно подобралась. Кепка Кота съехала на ухо.

— Спица, сработал как часы. — Я кивнул ему. Затем перевел взгляд на героя дня и взлохматил ему вихры. — Яська. Ты сегодня прыгнул выше головы. Генерал чуть мундир не обмочил.

Яська расцвел. Болезненная гримаса исчезла, уступив место щербатой улыбке.

— Я сталался, Сеня! — гордо выдал он, привычно проглатывая букву «эр» и нещадно шепелявя. — Я ему плямо в пузо целился!

Парни загоготали, сбрасывая остатки нервного напряжения.

— Молодцы. — Я похвалил ребят еще раз и хлопнул в ладоши, обрывая веселье. — Мы сегодня по уши вымазались в больничной дряни. От меня до сих пор карболкой несет, да и вам не мешает помыться. Собираемся. Идем в баню.

— Сивого бы взять. — Кот глянул на меня.

— Конечно возьмем. Горячая вода ему сейчас нужнее, чем нам.

Мы направились в лазарет всей гурьбой. Из-за закрытой двери донесся хриплый, надтреснутый голос Сивого. Пацан тянул заунывный мотив. Он выводил по-деревенски, протяжно, растягивая гласные:

— О-о-ой, да не тума-а-ан в поле сте-е-елется… Ох, да не бе-е-елый снег…

Я толкнул створку. Сивый полусидел на койке, намертво вцепившись побелевшими пальцами в края казенного одеяла. Раненая нога покоилась на валике из свернутых рубах. Пацан был взвинчен до предела.

— Пришлый! — Он с шумом выдохнул, оборвав песню. — Что за гвалт стоял? Я уж думал, легавые с облавой. Чуть с койки в окно не сиганул.

— Выдыхай. — Я подошел ближе. — Отбились. Комиссия с проверкой заходила. Мы им свинку подарили, они и сбежали.

Сивый недоверчиво моргнул, переваривая информацию. Затем криво, облегченно усмехнулся.

— Поднимайся, — скомандовал я, откидывая край одеяла. — Банный день.

Кот и Упырь шагнули к койке с двух сторон. Поднырнули под мышки, позволяя Сивому закинуть руки им на плечи. Он глухо зашипел сквозь сжатые зубы, когда ступни коснулись досок пола, но удержался.

— К бане идите, Ипатыч уже затопил, полотенца только не забудьте.

Я направился на выход, сзади тут же раздалось торопливое шарканье растоптанных ботинок — Яська увязался за мной хвостиком.

Толкнув створку, я шагнул во двор. Морозный ветер тут же забрался под куртку.

На другом конце двора из трубы приютской бани валил густой дым.

Я направился к приоткрытым воротам сарая, Васю тоже надо было позвать. Внутри стоял тяжелый дух сивухи, щелока и мокрого дерева. Красный от натуги Васян остервенело драил нашу повозку. Гигант скинул куртку, оставшись в одной рубахе, и работал на износ. Сначала он щедро проливал доски чистой водкой из штофа, а затем яростно скоблил жесткой щеткой, вычищая каждый стык. В углу, в деревянной бочке с горячей водой, уже отмокала снятая с телеги парусина.

В стороне, привалившись к стене, восседал на перевернутом ведре Ипатыч. Мутный взгляд старика сфокусировался на невидимой точке, а лицо освещала благостная, добрая улыбка.

Увидев меня, Васян с размаху швырнул щетку в ведро.

— Сеня! Ну ты погляди на этого старого черта! — взорвался гигант, тыча огромным кулаком в сторону безмятежного воспитателя. — Я купил три штофа чистой водки! Как ты и велел, доски проливаю, потом деру. Парусину вон в бочке замочил. Попросил этого пня помочь телегу протереть, отвернулся на минуту, а он два штофа в одну харю выдул! Как в сухую землю ушло!

Ипатыч с достоинством перевел стеклянный взгляд на бушующего Васяна. Поднял узловатый палец.

— Ты, Василий… не серчай, — прогудел старик, едва ворочая языком. — Наружа… она помыл и сохнет. А зараза… зараза внутрь просится. Ее, родимую, изнутри калить надобно.

Яська, оценив, что пьяный Ипатьич не представляет угрозы, мгновенно выскочил у меня из-за спины. Радостно оскалился и выдал в своей привычной издевательской манере:

— Ипатыч, дед, ты тепель как тот спилтованный улодец в склянке, что на ялмалке за пятак показывают! Замалиновался наглухо! Смотли, спичку не чилкни, а то пузо как бочка с полохом жахнет, весь плиют по блевнам ласкатаем!

Воспитатель лишь лениво, как от назойливой мухи, отмахнулся от шкета.

Я шагнул к Васяну и крепко хлопнул его по мокрому от пота плечу.

— Остынь. Ты все правильно сделал. — Я окинул взглядом выскобленные добела доски и бочку с парусиной. — Телега сверкает. За ответственность — хвалю. Мылом еще пройдешься, и отлично.

Затем обернулся к остальным.

— Сворачивайся! Баня готова поди. Ипатыча с собой возьмем, не то он тут уснет да замерзнет.

Васян со вздохом вытер мокрые руки о штаны. Сгреб разомлевшего, счастливо улыбающегося воспитателя в охапку и легко, словно куль с опилками, закинул себе на плечо. Ипатыч протестующе икнул, но сопротивляться не стал.

Мы покинули сарай и двинулись через стылый двор к бане. У самого крыльца нагнали остальных. Кот и Упырь, тяжело дыша, как раз затаскивали хромающего, бледного от боли Сивого на обледенелые ступени. А Бяшка тащил чистые полотенца.

Тяжелая, набухшая от влаги дверь поддалась с натужным скрипом. Мы ввалились в предбанник, спасаясь от кусачего морозного ветра. Жаркое, влажное тепло мгновенно охватило озябшие тела. Васян сгрузил храпящего Ипатыча прямо на широкую лавку у входа — пусть проспится в тепле.

Сивый, торопливо скинув рубаху, хромая, двинулся было следом за Котом к приоткрытой двери в парилку. Я перехватил его за плечо.

— Стоять. Ты куда собрался?

— Кости погреть, Сеня. Нога ноет, мочи нет.

— Со швом? — Я жестко посмотрел ему в глаза. — В парную? Хочешь, чтобы рана вздулась и загноилась к утру? Отрежем тогда твою ногу по самое колено, Ипатыч пилу одолжит. Сиди здесь, в моечной.

Я придвинул к лавке деревянную шайку, плеснул туда кипятка из котла, разбавил холодной водой до терпимого состояния и кинул кусок серого мыла.

— Обтирайся аккуратно. И чтобы на нитки ни капли не попало.

В парилке тем временем начался ад. Васян, заняв почетное место у каменки, щедро плеснул из ковша. Раскаленный пар ударил под потолок, заставив пацанов дружно охнуть. Захлестали березовые веники.

Яська не полез на верхний полок. Карлик устроился на нижней ступеньке, поближе к двери предбанника, чтобы его отлично слышал умывающийся Сивый. Его распирало от эмоций, и он с упоением превратил свой рассказ в настоящий театральный фарс.

— Сивый, ты бы видел этого генелала! — вещал малец, размахивая облезлым веником как саблей. — Стоит, усами шевелит, тлостью стучит, аки талакан! А дохтул ему так стлого: «У нас тут эпидемисеский палотит!»

Сивый, осторожно обтираясь, хмыкнул.

— Чего-чего?

— Па-ло-тит! Свинка по-насему! — Яська выпучил глаза и до предела надул щеки, демонстрируя масштабы катастрофы. — Я к нему тянусь и говолю: «Дяденька, у меня салики надулись, и в штанисках голит!» А дохтул легавых добивает: «Олхит, ваше плевосходительство! На семя бьет!» Генелал как за свое хозяйство схватится, да как длапанет к волотам! Только пятки свелкали!

Из парилки грохнул густой бас Васяна, мгновенно потонувший во всеобщем хохоте. Сивый смеялся до слез, держась за живот и стараясь не дергать больной ногой.

Я сидел на верхней полке, вдыхая обжигающий воздух, и смотрел на них сквозь белесую пелену пара. Никакой иерархии в этот момент не существовало. Была просто стая, почти семья.

Когда мы вывалились из предбанника во двор, вечер уже окончательно вступил в свои права. Густая морозная тьма накрыла Петербург, проглотив очертания приюта. Стылый ветер обжигал легкие, но тела, раскаленные докрасна, холода совершенно не чувствовали. От наших распахнутых курток валил густой пар. Мы молча, быстрым шагом пересекли двор и поднялись на чердак через кладовую приюта.

Я стянул с шеи влажное полотенце и обвел взглядом своих людей. Распаренные, уставшие, но довольные.

— Помылись, выдохнули, посмеялись, — негромко произнес. — Вы сегодня выложились, молодцы.

Пацаны радостно загудели и начали расползаться по кроватям. Но я прекрасно помнил, что мы все еще сидим на пороховой бочке.

— Однако сегодня будем дежурить. — Я постучал костяшками по полу, привлекая внимание. — На чердаке у нас гость, за ним нужен пригляд. Каждые два часа смена. Глаз не смыкать, слушать каждый шорох. Кот, заступаешь первым. Спица, меняешь его в полночь. Потом Бяшка, я, а с утра Упырь.

Поднявшись, я подошел к Рябому. Он все еще находился в глубокой отключке, хотя тяжелое, хриплое дыхание говорило о том, что действие лошадиной дозы лауданума постепенно сходит на нет.

Я присел на корточки рядом, вглядываясь в осунувшееся, серое лицо. Заострившиеся скулы, запавшие глаза. Почему он так долго не приходит в себя? Ответ напрашивался сам собой: ранение в живот, дикая потеря крови плюс общее истощение организма. Все это вытянуло из него все соки, и теперь тело просто вырубило рубильник.

Проверил повязку — кровь не сочилась. Жить будет. Если, конечно, сам не наделает глупостей, когда очнется.

Ночь тянулась медленно, под мерное потрескивание дров и завывание ледяного ветра.

Наступило тихое морозное утро. Бледный, сизый свет начал пробиваться сквозь щели под крышей, выхватывая из полумрака стропила и пыльные углы. Приют внизу постепенно просыпался — послышались первые приглушенные шаги, скрип половиц.

Я открыл глаза и сел на своем одеяле, мгновенно сбрасывая остатки сна.

На продавленном матрасе сидел Рябой.

Он тяжело опирался спиной о стену. Лицо бледное, как у мертвеца, на лбу блестит холодная испарина, грудь тяжело вздымается. Но взгляд…

Взгляд у него был абсолютно осмысленный. Цепкий, колючий, настоящий волчий взгляд. Он молча сканировал чердак, оценивая обстановку.

А в двух шагах от него на перевернутом деревянном ящике замер Упырь.

Пацан сидел неестественно прямо, напряженный, как сжатая до предела пружина. Он сверлил гостя тяжелым, немигающим взглядом. Его правая рука, скрытая от Рябого полой куртки, лежала на рукояти ножа. Я с первого взгляда понял эту позу: одно неверное или резкое движение Рябого, и Упырь без колебаний всадит ему нож в шею. Рябой из-за угла обзора и слабости ножа не видел, но явную угрозу от угрюмого подростка точно чувствовал.

Я поднялся на ноги. Хрустнул затекшей шеей и негромко скомандовал остальным пацанам, которые уже начали шевелиться на своих лежанках:

— Подъем.

Сонная стайка быстро подобралась. Я кивнул на лаз:

— Дуйте вниз. Пожрите, умойтесь. Упырь, ты тоже свободен.

Упырь нехотя оторвал взгляд от Рябого, медленно спрятал нож и молча кивнул. Через минуту тяжелая доска лаза со скрипом встала на место. Мы остались одни.

Только треск поленьев в печурке нарушал повисшую тишину. Я неспешно пододвинул ящик, на котором только что сидел Упырь, устроился напротив Рябого, опираясь локтями о колени, и спокойно произнес:

— Ну что… поговорим?