Фармазон

Глава 8

Глава 8

Не дожидаясь ответа, он направился к заднему борту телеги, протягивая руку к завязкам, — явно вознамерился лично переворошить весь груз.

Я рыбкой скользнул с козел, мягко приземлившись на обледенелую брусчатку. В три широких, бесшумных шага оказался у заднего борта, опережая офицера на какую-то долю секунды.

Не давая благородию самому прикоснуться к веревкам, я перехватил край полога и с силой, наотмашь, распахнул брезентовую створку прямо ему в лицо.

Наружу вырвался сконцентрированный смрад. Плотная, невидимая стена зловония сбивала с ног. Жуткий, тошнотворный коктейль из запекшейся крови, сладковатого гноя, немытых тел и испражнений. Грязное больничное белье.

Офицера буквально отшвырнуло. Он судорожно закрыл лицо рукавом дорогой шинели, издав сдавленный, горловой звук — желудок легавого дрогнул, едва не вывернувшись наизнанку. На глазах у него мгновенно выступили слезы.

Я надвинул засаленный картуз на самые брови, опустил плечи, впуская в колени слабость. Взгляд сделался тупым и покорным.

— Осторожней, ваше благородие! — сипло, с надрывом рявкнул я. — Из бараков тряпье везем! Вши тифозные, холерная гниль — все там!

Я сделал шаг в сторону, театрально и гостеприимно указывая прямо на смердящую гору белья.

— Приказ — в кипятке вываривать немедля! — хрипел я, наступая на офицера. — Милости просим, ваше благородие! Будете досматривать⁈ Только рукавицы наденьте, а то зараза к чинам не присматривается!

Спесь слетела с лица офицера в ту же секунду. Служебное рвение мгновенно испарилось, уступив место первобытному, животному ужасу. Помощник пристава стремительно побледнел, сливаясь цветом со снегом. Судорожным, дерганым движением выхватил из кармана шинели белоснежный, щедро надушенный платок и намертво впечатал его в лицо, перекрывая нос и рот.

— Пошли вон! — глухо, срываясь на панический визг, просипел офицер сквозь батист. После чего стремительно попятился от нашей смердящей телеги, едва не спотыкаясь о собственные сапоги. — Пошли вон отсюда, чумные рожи! Открывай! Открывай ворота, живо, мать твою!

Оцепеневший городовой, которого тоже проняло до печенок, судорожно навалился на противовес. Полосатое бревно шлагбаума со скрипом взмыло вверх, освобождая проезд.

Не теряя ни секунды, я молниеносно запахнул полог, отсекая источник заразы и смрада. И в два прыжка взлетел обратно на козлы, втискиваясь на узкое сиденье между Васяном и Пелагеей.

— Но-о, милая! Пошла! — с надрывом, вкладывая в крик все накопившееся напряжение, выдохнул здоровяк. И с оттягом огрел мерина вожжами по крупу.

Лошадь всхрапнула и рванула с места. Повозка тяжело покатилась вперед, миновала чугунные пилоны ворот и вырвалась на свободу.

Больничный двор остался позади. Нас обдало стылым ветром, со всех сторон нахлынули звуки утренней столицы — крики разносчиков, далекий свисток городового, цокот копыт других экипажей. Шумный, живой Петербург принимал нас в свои объятия.

Я закрыл глаза и медленно выдохнул. Мы сделали это. Наш рискованный фокус удался.

Через час подвода тяжело вкатилась в широкую кирпичную арку прачечной Хрулева. Из приоткрытых окон сушилен валили клубы густого белого пара, смешиваясь с морозной утренней дымкой. Воздух был плотным, влажным и насквозь пропитанным едким духом дешевого щелока, мыльного корня и мокрого, разбухшего дерева.

Васян не стал тянуть резину, спрыгнул с козел и сноровисто, один за другим, скинул смердящие тюки на дощатый помост приемки. Вышедший на шум конторщик брезгливо сморщил нос, пересчитал места и не глядя шлепнул печать на протянутые Пелагеей бумаги. Все. Инфекционное белье официально доставлено по назначению.

Конторщик скрылся за дверью, спасаясь от мороза. В кузове телеги, под накинутой Вариной парусиной, остался лежать только плотный клеенчатый кокон.

И тут Пелагею прорвало.

Дождавшись, пока чужие глаза исчезнут, она метнулась к телеге и забралась в нее. Взгляд ее впился в узкую щель кокона, где виднелось бледное, заострившееся лицо Гришки.

Бабьи нервы, натянутые до предела все эти дни, со звоном лопнули. Ноги женщины подкосились. Она рухнула на колени. Слезы хлынули по ее впалым щекам безудержным потоком. Минут пять у нее была истерика — мы не мешали. Пусть поплачет. Наконец Пелагея вылезла из кузова и судорожно вцепилась побелевшими пальцами в полы моего пальто, пытаясь поймать руки и прижаться к ним губами.

— Век Бога за тебя молить буду, Пришлый! — надрывно заголосила она. — До самой смерти не забуду! Вези его ко мне Христа ради! Я сама его выхожу, травами отпою, на ноги поставлю, ни на шаг не отойду!

Она поплыла, перестала соображать.

Я резко, с силой выдернул руки из ее хватки и отступил на шаг.

— Ополоумела?

Пелагея осеклась, подавившись очередным всхлипом.

— Куда к тебе? В твой проходной двор? — Я безжалостно рубил фактами, забивая их в ее одурманенную радостью голову. — У тебя там клиенты могут шастать. А в соседних квартирах бабы-соседки в каждую щель носы суют. Хозяйка дома, опять же, Серж обязательно морду свою любопытную притащит. А дворник? Он порядок блюдет. Притащим мы сейчас его — к вечеру весь дом языками чесать будет! А завтра утром к тебе городовой с вопросами постучит: что за бродяга беспаспортный у тебя валяется? И все, финита.

Женщина замерла в снегу, затравленно моргая.

«Куда его теперь девать?» — мозг лихорадочно перебирал варианты. Идей было мало, и та единственная, что напрашивалась, мне категорически не нравилась. Тащить его в сиротский приют. Но бросить его на морозе мы не могли, а безопасных лежек у меня пока не было.

— На чердак в приют его повезем, — процедил я, скрипнув зубами от злости на самого себя. — Там пока спрячем, отогреем и присмотрим. Но это ненадолго. Пару дней, не больше.

Я наклонился к Пелагее, заглядывая прямо в ее заплаканные, расширенные глаза.

— А ты слушай внимательно. Ищешь новую квартиру. Тихую, отдельную, без лишних соседских глаз. Плевать, что дорого, деньги я дам. Как найдешь надежное место — придешь к приюту. Внутрь не суйся. Отыщешь Ипатыча и шепнешь ему адрес. Мы перевезем туда твоего Гришку. Усекла?

Пелагея судорожно сглотнула. Истерика ушла, на дне черных глаз снова появилась осмысленность и звериная готовность выгрызать жизнь для своего мужика. Девка молча кивнула, тяжело поднимаясь с колен и отряхивая грязный подол.

Бросив на телегу последний тоскливый взгляд, она развернулась и медленно зашагала в сторону сушилен, растворяясь в густом, едком мыльном паре прачечной.

Я завязал полог и запрыгнул на козлы рядом с хмурым Васяном.

— Давай, Вася. Домой.

Тяжелые колеса с хрустом перемалывали грязный петербургский снег. Повозка, мерно покачиваясь, катилась по запутанным переулкам прочь от прачечной Хрулева.

Я сидел на козлах вполоборота, намертво впившись взглядом в пустой, если не считать запечатанного кокона, кузов. В это темное время люди боялись злых духов, сглаза. Но я-то знал. Тифозная вошь или холерный вибрион, случайно зацепившийся за доски, — это смертный приговор, от которого не откупишься ни серебром, ни свинцом.

— Как приедем во двор, слушай мою команду, — негромко, но так, чтобы каждое слово впечаталось в мозг, отчеканил я, перекрывая стук копыт. — Берешься за телегу. Клеенку — в печь. Парусину, которой кузов накрывали, снять и туда же, в огонь. Да и телегу бы по-хорошему сжечь.

Васян, до этого угрюмо погонявший мерина, резко обернулся. Его широкое, обветренное лицо исказила гримаса искренней, почти физической боли. Мои слова прозвучали как лютая ересь.

— Сень, ты ошалел вконец⁈ — возмущенно прохрипел он, едва не выронив вожжи. — Какая печь⁈ Парусина таких денег стоит, мы ж за нее полновесным рублем платили! А телегу жечь, это… Это…

Хозяйственная жаба Васяна взбунтовалась. Он просто не понимал, с чем мы только что играли в рулетку.

Я молча подался вперед. Моя рука скользнула к его шее, жестко сгребла грубый воротник, с силой притягивая здоровяка. Наши лица оказались в считаных дюймах друг от друга.

— Вась, ты смерти не боишься? — произнес я тихо, почти шепотом, от которого здоровяк мгновенно осекся и побледнел. — Мы возили не просто вещички. Если от этого сляжет хоть один пацан в приюте, заставлю тебя копать могилы. Своими руками.

Я чуть ослабил хватку, но взгляд не отвел.

Васян подобрался, хозяйственность в нем не унималась. Я же чертыхнулся и понял: придется идти на компромисс или ломать его.

— Ладно, тогда так. Телегу зальешь крутым солевым раствором, выдраишь жесткой щеткой до заноз. Потом возьмешь чистой водки и протрешь все от борта до борта, каждую щель зальешь. И только после этого — мылом и кипятком. Понял? Ты сделаешь все в точности так, как я сказал. До последней капли водки. Или я сам сожгу твою драгоценную телегу дотла, прямо посреди приюта. Усек?

В глазах гиганта промелькнул суеверный ужас. Он, тяжело сглотнув вставший в горле ком, мрачно кивнул.

— Усек, Сень… Сделаю, как велишь. Не пали телегу.

Я медленно разжал пальцы, отпуская его воротник, и откинулся назад на сиденье.

— Парусину снимешь, найдешь корыто и вымочишь в соляном растворе, а потом на холодок, чтобы промерзла, дальше стирка с мылом — и сделаешь все сам! Гони, у нас еще пациент не оприходован.

Знакомый двор приюта встретил нас утренней тишиной. Васян, не сбавляя хода, виртуозно заложил вираж и загнал подводу прямо в ворота сарая. Я спрыгнул на землю и с глухим стуком прикрыл ворота.

— Вытаскивай, — бросил я, забираясь в кузов.

Мы в четыре руки ухватились за края клеенчатого кокона и без церемоний сбросили его прямо на земляной пол. Тело гулко ухнуло. Я присел на корточки, выхватил из-за голенища нож с и безжалостно полоснул по суровым ниткам. Толстая ткань разошлась с противным треском. В нос снова ударил спертый, застоявшийся больничный дух.

Гришка лежал перед нами в каких-то невообразимо грязных, серых лохмотьях.

Васян брезгливо сморщился, замешкавшись. Я, коротко матюгнувшись сквозь зубы, сам пустил лезвие в ход. Нож с хрустом распарывал заскорузлую от крови и пота казенную ткань. Хладнокровно срезая с арестанта все до последней нитки, я старался не касаться кожи. Смердящую клеенку и больничное тряпье мы тут же сгребли сапогами в кучу, в самый угол сарая — на немедленное сожжение в печи.

Теперь перед нами лежал абсолютно голый, бледный как полотно мужик с уродливым швом на животе.

— Тащи воду. Из бани, — жестко приказал я здоровяку.

Через пару минут здоровяк вернулся, тяжело дыша, и с лязгом поставил на доски полное ведро, в котором плавал лед.

Я перехватил дужку и, не тратя времени на сантименты, с размаху окатил Рябого прямо через мешковину.

Вода с плеском ударила по телу, смывая невидимую заразу и больничную грязь. Здоровый человек от такого ледяного шока взвыл бы дурным голосом и забился в конвульсиях, пытаясь вдохнуть. Гришка дернулся, даже показалось, что пытается подняться, но тут же рухнул в лужу. Конская доза лауданума — это не шутка. Пульс на шее бился тяжело, редко, но упрямо. Жив, бродяга.

— Обтирай насухо и пакуй, — кивнул я Васяну.

Мы быстро, в четыре руки, растерли его чистыми тряпками, а затем плотно, как куколку, закатали в огромный кусок сухой, чистой мешковины. Васян сноровисто перетянул сверток пеньковыми веревками крест-накрест. Теперь Рябой выглядел как обычный бесформенный тюк.

— Взяли.

Подхватив тяжелый куль с двух сторон, мы выскользнули из сарая. Вышли нагло через калитку, лишь Ипатыч, который попался нам по пути, недовольно помотал головой, а там и в проулок занесли.

Дальше начался сущий ад. Узкая, крутая черная лестница жалобно скрипела под нашими шагами, угрожая проломиться. Обмякший Рябой, казалось, весил тонну, оттягивая руки. Мы, волокли это мертвое тело наверх, сбивая костяшки о холодные кирпичные стены.

Наконец массивный чердачный люк поддался нажиму плеча.

Быстро и бесшумно мы протащили тяжелый тюк в самый дальний, глухой угол под скосом крыши, куда не добивал тусклый свет из крошечного слухового окна.

Васян с натужным хрипом разжал пальцы. Тюк тяжело плюхнулся на заранее брошенный прямо на доски старый, продавленный матрас. Размотали тюк и укрыли рябого, теплыми одеялами.

«Надо кого-то отправить, что бы смотрел за Рябым, не одного же его на чердаке оставлять» — промелькнула мысль.

— Ладно, пошли, — махнул я рукой.

Выбравшись с чердака в проулок, я отправил Васяна заниматься телегой, а сам скользнул под лестницу в тайник. Развязав узлы мешка, отсчитал пару купюр, спрятал во внутренний карман и направился в приют.

У поленницы мерно, с хрустом ухал колун. Ипатыч методично расправлялся с березовыми чурбаками. Я подошел по расчищенной дорожке, дождался, пока он опустит топор, и молча положил на колоду серебряный полтинник.

— Истопи баню, Ипатыч. Да так, чтоб черти в аду от зависти взвыли, — жестко, без предисловий проговорил я. — Пар до одури, дров не жалей. Помыться охота.

Он удивленно скосил глаза на монету, затем перевел тяжелый взгляд на мое лицо. Молча кивнул, сунул серебро за пазуху и размашистым шагом направился в сарай за берестой и сухой растопкой.

А я тем временем пошел в умывальню, где, скинув пальто и рубаху, тщательно вымылся холодной водой, после чего двинул на кухню. По пути мне попался Яська, и я его отправил на чердак присмотреть за спящим Рябым. Пусть вой подымет, если тот проснется и чудить начнет.

Я открыл дверь на кухню, и в лицо мгновенно ударило густое, осязаемое тепло.

Даша, хлопотавшая с девчонками у раскаленной плиты, тут же обернулась. Заметив меня, без лишних слов метнулась к полкам. Через минуту передо мной на стол легла деревянная ложка, а следом опустилась глубокая глиняная миска, от которой исходил густой мясной дух.

Я сел на лавку. Зачерпнул горячее варево и принялся есть. Медленно, методично, вдумчиво. С каждой ложкой, с каждым глотком обжигающего бульона скопившееся напряжение уходило, растворяясь в тепле. Бешеный ритм внутри замедлялся, уступая место спокойной, кристальной ясности. Можно было наконец-то выдохнуть.

Мозг неторопливо, словно косточки на счетах, подбивал итоги.

Козырь мертв. Гнилая опухоль Лиговки вырезана под корень. Общак надежно спрятан и теперь работает исключительно на нас. Торговцы с Невского, а главное наши адресаты наверняка напуганы до одури, и их надо брать в оборот. Завис вопрос с попечителями, но тут еще обождать надо. Также с ювелиром решить и Спиросом по московским контактам, куда можно сбыть добычу. С Костей еще гальваникой заняться, верное дело. Так еще и Варя с шитьем, магазин можно или лавку организовать. Да и крышу над головой не мешает сменить. И околоточный этот… пока затих, но наверняка выжидает. Дел невпроворот, не знаешь, за что хвататься. А там, наверху, на продавленном матрасе еще Рябой. И с ним что делать — тоже вопрос, просто отпустить или попытаться взять в оборот? Такой кадр пригодится.

Я откинулся на спинку лавки, отодвигая пустую миску. Посидел минут пять, наслаждаясь ощущением, что пока можно выдохнуть и сегодня уже никуда не бежать.

Выйдя во двор приюта, я поежился — после кухонного тепла петербургская сырость мгновенно забралась под сукно пальто. Из-за угла, брезгливо обходя замерзшие конские яблоки и грязные лужи, вынырнула знакомая фигура. Зембицкий. Он уже нацелился было к парадной двери приюта, но я шагнул ему наперерез.

— Сюда, Иван Казимирович, — негромко окликнул я, увлекая хирурга за собой в другую сторону, в неприметный проулок к черному ходу.

Доктор молча кивнул. Мы прошмыгнули к черной лестнице. Деревянные ступени жалобно и протяжно скрипели под тяжелыми шагами Зембицкого. Добравшись до самого верха, я толкнул скрипучую створку. Врач, вошедший следом за мной на чердак, удивленно вскинул брови. Вместо ожидаемой пыльной свалки его встретило жилое, почти уютное место.

Я указал на дальний угол, там на табурете обнаружился Яська.

— Сень… это, я смотлю! В оба смотлю! — зашептал он, преданно заглядывая мне в глаза, а сам в это время попытался незаметно спрятать за спину какой-то предмет.

— Что там у тебя? — спросил я, не ожидая от него ничего хорошего.

Яська замялся, а потом нехотя выставил вперед руку. В пальцах он сжимал старое потемневшее зеркальце.

— Да я… я пловелял, дышит ли, дядь. Ежели не запотеет — значит, помел. Вот я и прикладывал.

— Отойди, натуралист. — Я легонько отодвинул пацана в сторону. — Дай место доктору.

Зембицкий, даже не пытаясь снять пальто, опустился на одно колено. Щелкнул медный замок саквояжа, и в руках доктора блеснул стетоскоп. Приложив холодный металл к грудине Гришки, хирург замер, вслушиваясь в глухие удары сердца. Затем его пальцы быстро, жестко и уверенно пробежались по краям воспаленного шва, проверили пульс на шее и приподняли веко бесчувственного арестанта.

В этот момент Яська, не выдержав любопытства, подошел вплотную и, вытянув шею, заглянул через плечо доктора.

— А чего это он у него желтый такой, глаз-то? — звонко поинтересовался малец. — Может, он того… от тифа желтеет?

Зембицкий вздрогнул от неожиданности, его рука со стетоскопом дернулась. Он бросил на пацана такой взгляд, что Яська мигом отпрянул за мою спину.

— Еще держит настойка, — сухо констатировал хирург, игнорируя вопрос Яськи и выпрямляясь. — Пульс ровный. Воспаления нет, швы я тогда наложил на совесть.

Потом обернулся ко мне, вытирая руки платком.

— Как очнется, мясным бульоном отпаивайте. И уберите от него этого любознательного, пока он ему зеркалом нос не прищемил или опять частушки петь не начал.

Яська из-за моей спины обиженно засопел, но тут же отвлекся: Рябой на лежанке внезапно издал протяжный стон и дернул рукой, сбивая одеяло.

— О, гляди! — радостно выдохнул Яська, забыв про страх перед доктором. — Оживает покойничек-то! Пойти, что ль, ведло холодной воды плинести? Чтобы быстлее в ум вошел?

— Только попробуй, я тебя сам тогда в колодце искупаю, — пригрозил я разошедшемуся Яське.

— Да ну вас, и посутить незя уже, — насупился Яська.

Настало время платить.

Я засунул руку во внутренний карман и вытащил купюры. Подойдя к перевернутому ящику, заменявшему стол, принялся неторопливо отсчитывать купюры. Ритмичный хруст бумаги заполнил тишину. Пятьдесят. Сто. Сто пятьдесят.

Оговоренная сумма за операцию и подлог легла на шершавые доски. Глаза Зембицкого за стеклами пенсне мгновенно сфокусировались на добыче. Он уже потянул руку к деньгам, но я не убрал ладонь. Вытянув еще одну хрустящую бумажку с вензелями, молча положил ее поверх стопки.

Рука хирурга замерла.

— Это что? — Он подозрительно прищурился.

— Премия, — улыбнулся я, глядя ему в глаза.

В глазах доктора, обычно скучающих, вспыхнул живой уважительный огонек. Зембицкий изящным движением сгреб ассигнации. Деньги исчезли в недрах пальто.

— Был рад оказать услугу, — бархатно произнес он и чуть склонил голову, уже как равному партнеру. — А теперь позвольте откланяться.

Мы спустились по темной лестнице. Я проводил доктора до самого низа, небо окончательно посерело, обещая снег. Зембицкий принялся натягивать перчатки.

— Мерзкая погода, не находите? — поинтересовался он.

— Обычная, Иван Казимирович. Благодарю за визит.

Тишину разорвал дикий топот.

Из-за угла, отчаянно скользя подошвами по брусчатке, вылетел Спица. Пацан врезался плечом в стену, не замедлился и рванул ко мне. Лица на нем не было. Глаза безумные. Спица врезался в меня, вцепившись в лацканы пальто мертвой хваткой.

— Сеня! Сеня, беда! — истошно заорал он, глотая ледяной воздух. Я жестко встряхнул его за запястья.

— Что случилось?

— Там… во дворе! Комиссия! — Спица захлебывался. — А с ними генерал! Настоящий, в эполетах! Рожа красная, орет дурниной!

— Эх… — только и вырвался из меня тяжкий вздох.

— На Феофилактовича орет! — вопил пацан. — Грозится сегодня до заката все двери сургучом опечатать! А нас… на мороз выкинуть! Сеня, они нас закрывают!