Фармазон

Глава 4

Глава 4

Мы шли в сторону Невского проспекта, а на Петербург уже начали опускаться густые, чернильные сумерки. Ветер заметно похолодел, пробирая сквозь вонючее рванье, в которое мы снова облачились ради маскировки. Под ногами чавкала грязная слякоть пополам с первым робким снегом вперемешку с пожухлой, ржавой листвой, которую дворники еще не успели смести с тротуаров. Поздняя осень брала свое, превращая город в промозглую, серую декорацию.

На перекрестках уже вовсю шипели рожки газовых фонарей. Мимо нас со звоном колокольчиков и тяжелым стуком копыт прогромыхала вечерняя конка, битком набитая уставшим за день людом. Из приоткрытых дверей многочисленных кабаков и трактиров вырывался желтый свет, густой запах жареного мяса и гул пьяных голосов.

Жизнь здесь била ключом. Навстречу нам попадались спешащие домой мастеровые с котомками, стайки смеющихся модисток, а иногда и господа в дорогих бобровых воротниках, брезгливо обходящие лужи.

Мы старались не отсвечивать, двигаясь тенями вдоль стен. Я шел налегке, чуть впереди, цепким взглядом сканируя улицу. Пацаны сутулились больше обычного. Васян, Кот, Упырь, Спица и Шмыга.

Я жестом велел им свернуть в узкий, темный проходной двор, уводящий в глубь квартала. Нам нужно было срезать путь и окончательно подготовиться, перед тем как вынырнуть на сверкающий огнями Невский проспект, к главной лавке Амалии.

В проходном дворе было тихо и сыро. Я остановился, дожидаясь, пока пацаны подтянутся, и рефлекторно провел рукой по груди. Под жилеткой, в новенькой кобуре, тяжело покоился револьвер. В правом кармане куртки лежал стилет.

— Сеня… — Голос Шмыги предательски дрогнул. — А может, ну его? Пожар — дело страшное…

— Спужался? — нахмурился Васян, нависая над ним.

— Да не, я че, я ниче… — Шмыга шмыгнул носом, озираясь. — Просто я помню, как на Песках бараки зимой горели. Ночью занялось. Люди голышом на мороз выскакивали, кто в чем спал. Бабы выли… И вот стоишь и думаешь: то ли в огне сгореть, то ли в сугробе голым насмерть замерзнуть. Страшно это, Сеня.

Упырь, хмуро поддакнул из темноты:

— Прав он. Бывало, целые улицы выгорали. Огонь — он дурной, никого не жалеет.

В подворотне повисла тяжелая пауза. Пацаны мялись.

— А как по-другому, Шмыга? — Я заговорил негромко, но так, чтобы каждое слово вбивалось как гвоздь. — Убивать ее пойти? Так мы не мясники и не душегубы. Она хоть и гнилая, а смерти не заслужила. А вот урока — еще как.

Я шагнул ближе, обводя их напряженные лица взглядом.

— Думаете, я хочу людей заживо сжечь? Нет. У Амалии лавка каменная. Склады с добром сверху да в подвале. Никто там не спит, люди не пострадают. Сгорит только ее товар и ее спесь.

Сделал паузу, позволяя словам осесть, а затем ударил по самому больному:

— Или вы думаете, она хоть раз кого-то пожалела? Спица! А ну, подними голову!

Пацан вздрогнул. В тусклом свете уличного фонаря жутко блеснул багровый, стянутый шрам на его щеке. След от раскаленного утюга. Щедрый подарок от немки. Спица рефлекторно потянулся рукой к изуродованному лицу, словно фантомная боль снова обожгла кожу.

— Она жалела, когда тебе в лицо раскаленным железом тыкала? — жестко, безжалостно спросил я. — Или когда выгнала, мол, пугаешь людей? Кота на мостовую вышвыривала со смехом! Нет. Для таких, как она, мы грязь под ногтями. Хуже животных!

Кот злобно скрипнул зубами, Спица исподлобья кивнул, опуская руку от обожженной щеки. Сомнения начали испаряться, сменяясь праведной, холодной яростью.

— Это акт устрашения, парни. Показательная порка, — добил я их сомнения главным аргументом. — Барыги должны увидеть: с нами шутки плохи. Пусть смотрят на угли и мотают на ус. До них должно дойти: легче заплатить нам малую долю и спать спокойно, чем потом пепел по ветру пускать. Фараоны им убытки не возместят, полиция товар из углей не достанет.

— И то верно, — басом выдохнул Васян. — Пусть знают наших.

— Вот именно, — я удовлетворенно кивнул. Боевой дух был восстановлен, лишний мандраж ушел. — А теперь, остудили головы. Переходим к делу.

Я посмотрел на Кота, в глазах которого снова заплясал привычный уличный азарт, и негромко спросил:

— Кот. Вот разбили мы витрину. Швырнули гостинец. Полыхнуло так, что на соседней улице светло стало. Твои действия?

Кот непонимающе моргнул, словно я спросил очевидную глупость.

— А че тут думать? Ноги в руки — и ходу! — Он лихо сплюнул в темноту. — Дадим деру дворами, хрен они нас догонят.

Я едва заметно покачал головой.

— Запомните первое правило. — Мой голос прозвучал тихо. — Бросить бутылку — это десятая часть дела. Любой дурак может кинуть и побежать. А вот как уйти так, чтобы потом спокойно спать, а не гнить на каторге. Это уже иное.

Шагнул ближе, нависая над парнями.

— Невский — это не Лиговка и не Пески. Тут легавых что блох. И одно дело стекла побить, а дать прикурить — совсем иное. Если рвануть вслепую, куда глаза глядят, вы через сто шагов сами прыгнете в объятия городовому. Плохо мы знаем эти места, чтобы легко уйти.

Я присел на корточки прямо в сырую грязь, достал из кармана стилет и острием быстро начертил на земле грубую схему. Парни тут же склонились надо мной, вглядываясь в линии.

— Никогда не суйтесь в дело, если точно не знаете, как будете выходить, — жестко чеканил я истину, которая спасает шкуры. — Мы не бежим толпой. Разбили, кинули. Отход строго в арку доходного дома, она должна быть сквозная.

Ткнул лезвием ножа в начерченный крест.

— У вас всегда, слышите, всегда должен быть запасной план. Если из арки навстречу вывернет патруль или ворота окажутся заперты — что делаем? Мечемся как крысы? Нет. Запасной маршрут должен быть.

Я поднялся, стряхнул грязь с лезвия и убрал нож в карман.

— Думать надо на три шага вперед, парни. Иначе сожрут. Усекли?

— Усекли, Пришлый… — серьезно, уже без всякой уличной лихости ответил Кот. Взгляд у пацанов стал совсем другим — собранным, колючим, по-взрослому цепким.

— Есть такая игра, братва. Шахматы называется, — негромко произнес я, глядя на их перепачканные, напряженные лица. — Игра королей и полководцев.

Пацаны недоуменно переглянулись, явно не понимая, к чему я клоню за пять минут до поджога.

— Так вот, она как раз и учит шевелить мозгами, — пояснил я. — Учит видеть всю доску целиком, беречь свои фигуры и всегда держать в уме запасной ход на случай, если все полетит к чертям. Обязательно выстрогаем доску, и я вас научу. Голова вам дана не только для того, чтобы картуз носить и есть в нее.

Я сделал небольшую паузу, давая им переварить сказанное, и добавил:

— Гладко было на земле ножом чертить. — И кивнул на затоптанную схему в грязи. — Но мы не ударим по лавке Амалии, пока своими собственными ногами не пройдем наш маршрут отхода.

Мы двинулись параллельно Невскому, крадучись по его мрачной, непарадной изнанке. Контраст поражал: в ста шагах от нас ревел, сверкал тысячами огней и звенел колокольчиками конок главный проспект империи, а здесь, в сырых проулках, царила глухая, первобытная тьма, разбавленная лишь редкими желтыми пятнами из чужих окон.

Шли тихо, методично прощупывая подворотни. Искали тот самый идеальный проход — такой, чтобы безопасно и быстро прошмыгнуть с ярко освещенного проспекта прямо в запутанный лабиринт петербургских трущоб, где нас сам черт не сыщет.

И я оказался прав. Первая же арка, на которую я рассчитывал, оказалась глухим тупиком-колодцем. Возле второй топтался здоровенный дворник в белом фартуке, лениво покуривая самокрутку.

Наконец, мы нашли то, что искали.

Широкая, темная арка старого доходного дома, зияющая черной пастью совсем недалеко от лавки Амалии Готлибовны. Мы нырнули в нее. Маршрут казался идеальным: ни одного фонаря, глубокая спасительная тень, узкий и извилистый проход, который ломал линию обзора. Если легавые сунутся следом, в этой кишке они нас даже с собаками не сразу увидят.

Мы быстро и бесшумно зашагали по скользкой брусчатке двора, предвкушая отличный отход, как вдруг Шмыга, семенивший впереди, резко затормозил и глухо выругался.

Прямо поперек прохода, намертво перегораживая нам путь, возвышался забор. Глухой, сколоченный из толстых, потемневших досок высотой метра в два с половиной. Без единой калитки или щели. Тупик.

Идеальный маршрут упирался в преграду.

— Приплыли, — тихо выдохнул Кот, с досадой пнув нижнюю доску. — И че теперь, Пришлый? Другую щель искать пойдем?

— Нет времени. Невский рядом, лучшего отхода мы не найдем, — процедил я, ощупывая стыки досок. — Значит, сделаем себе дверь сами.

Действовать нужно было быстро, пока нас не засекли. Я развернулся, раздавая команды короткими, рублеными фразами:

— Спица, Шмыга! Дуйте обратно к арке. На стреме глядеть в оба глаза. Секите прохожих и особенно дворников. Если кто сунется — свистите соловьем. Только тихо.

Пацаны беззвучными тенями метнулись к выходу из подворотни, растворившись в густой темноте.

— Васян, Кот, Упырь, — скомандовал я, указывая на самую крайнюю, чуть подгнившую снизу доску забора. — Нам нужно отжать хотя бы одну от поперечной балки. Сделаем лаз, и протиснемся.

Здоровяк Васян ухватился за края доски своими пудовыми ручищами, напрягся, глухо зарычав сквозь зубы, но ржавые кованые гвозди держали намертво. Дерево даже не скрипнуло.

— Тут фомка нужна, Сеня. Или гвоздодер, — пропыхтел Васян, вытирая пот со лба. — Голыми руками хрен оторвешь.

— Давай я попробую! — горячо шепнул Упырь и выхватил из кармана свой нож. Лезвие тускло блеснуло в полумраке.

Я перехватил его руку и критически оглядел оружие. Обычный дешевый уличный свинорез.

— Спрячь, — забраковал я. — Лезвие слишком тонкое и мягкое. Ты его об этот дуб в бараний рог свернешь при первом же нажиме, только зря инструмент испортишь.

Делать было нечего. Я сунул руку в правый карман и достал свой стилет.

— Отойдите. — Втиснулся между Васяном и Котом, нащупал узкую щель между неподатливой доской и поперечным брусом и с силой вогнал туда трехгранный клинок.

Он вошел плотно. Я обхватил рукоять обеими руками и начал медленно, с нарастающим усилием давить, используя лезвие как рычаг. Доска жалобно скрипнула. Ржавая шляпка гвоздя чуть подалась из древесины. Еще немного…

И тут раздался сухой, резкий щелчок.

И я едва не полетел носом в грязь. В кулаке осталась только рукоять с жалким, неровным огрызком металла.

Тихо, сквозь зубы, выматерился. Сталь просто не выдержала нагрузки.

Мой клинок был безнадежно испорчен.

— Твою мать… — прошептал Кот, глядя на обломок. — И че теперь?

— Толкаем, — глухо процедил я. Отступать было некуда.

Я снова втиснулся к забору, вогнал оставшийся в рукояти толстый, обломанный у самого основания кусок металла прямо в расширившуюся щель и навалился всем телом.

— Васян, помогай! Дави!

Здоровяк крякнул, вцепился в края доски и рванул на себя, пока я выкручивал свой импровизированный рычаг. Гвозди истошно, со скрежетом заскрипели, сдаваясь под нашим напором.

Хр-р-рясь! Нижний край доски с глухим треском оторвался от поперечной балки и отошел в сторону, образовав отличный широкий лаз. Взрослому придется встать на четвереньки, а мы проскользнем.

Я вытащил из щели изуродованную рукоять. Чинить тут было уже нечего. С глухим раздражением размахнувшись, я зашвырнул бесполезный обломок подальше в темноту проходного двора. Он глухо стукнулся о какую-то помойку и стих.

Жалко клинок.

— Зарубите себе на носу, — вдалбливал я в них главное правило криминального мира, выстраданное поколениями. — О таких вещах заботятся заранее! Поняли? Маршрут проходят своими ногами до начала дела, а не во время! Фомкой надо было отжать эту чертову доску еще вчера ночью! Или, на крайний случай, просто взять инструмент с собой!

Парни мрачно, исподлобья закивали, впитывая науку. Они понимали: если бы мы сейчас бежали от фараонов с пустыми руками и уперлись в этот забор — нас бы здесь тепленькими и взяли.

Я отвернулся, вглядываясь в черную дыру готового лаза, и крепко стиснул зубы. Отчитывал их, а самому от себя тошно было. Спешка. Чертова спешка. Расслабился. Нельзя так.

— Васян, держи доску, — скомандовал я, отгоняя лишние мысли. Урок уроком, но доверять слепой удаче я больше не собирался. Нужно было своими глазами увидеть, куда ведет эта кроличья нора.

Я пригнулся, придерживая тяжелую бутылку за пазухой, и протиснулся в образовавшуюся щель.

Оказавшись по ту сторону забора, я выпрямился и осмотрелся. Глаза уже привыкли к темноте. Мы не ошиблись. Забор отгораживал наш двор от классического петербургского изнаночного лабиринта. Передо мной раскинулся обширный, захламленный задний двор другого доходного дома. Бесконечные ряды дровяных сараев, воняющие помойные ямы — и ни одного газового рожка. Идеальное место, чтобы раствориться во мраке.

Быстро прошел десяток шагов вперед, петляя между поленницами, и удовлетворенно выдохнул. Впереди чернела еще одна арка, сквозь которую виднелась тихая, плохо освещенная улочка. Скорее всего, Стремянная или один из переулков за ней. Там нас уже никакая погоня не отыщет.

Вернувшись к забору, я пригнулся и нырнул обратно к своим. Васян отпустил отогнутую доску, и она со скрипом встала почти на место — в темноте со стороны и не скажешь, что здесь есть проход.

Путь отхода проверен ногами. Теперь можно идти на штурм.

— Порядок. Там выход на тихую улицу через сараи. То, что доктор прописал, — негромко доложил я парням. — Все, закончили перекур. Подбираем Спицу и Шмыгу. Достать платки. Выходим на Невский.

Мы подобрали Шмыгу со Спицей у выхода из подворотни. Пацаны от усердия и мандража уже натянули платки по самые глаза. Я жестом велел им спустить тряпки на шеи — рано, не хватало еще привлечь внимание прохожих раньше времени, выглядя как банда разбойников из грошового романа.

Замерли в густой, чернильной тени нашей спасительной арки, слившись со стеной. Впереди, всего в нескольких шагах, бушевал совершенно другой мир. Контраст ударил по глазам так, что на секунду пришлось зажмуриться. После темноты петербургских трущоб Невский проспект обрушился на нас ослепительным сиянием и нарядным грохотом. Здесь уже не коптили тусклые, желтушные газовые рожки — над широким проспектом сияли знаменитые электрические свечи Яблочкова, превращая сумерки в искусственный день.

Мимо, высекая искры копытами и надрывно звеня колокольчиками, тяжело прогромыхала вечерняя конка. По широким, чисто выметенным тротуарам неспешно и вальяжно фланировала публика. Сытая жизнь столицы империи била ключом. Богатые магазины и ссудные кассы еще работали, завлекая вечерних прохожих уютным, манящим светом огромных витрин. Я быстро выцепил взглядом нужную вывеску с витиеватыми золотыми буквами.

Лавка Амалии Готлибовны. Цель была прямо по курсу — сияла теми самыми толстенными, укрепленными стеклами в частых переплетах.

Я начал холодно прикидывать дистанцию для рывка, как вдруг мой взгляд споткнулся. Шагах в десяти от витрины Амалии, прямо в центре пятна ослепительного электрического света, на чугунной скамейке сидела грузная фигура в форменной шинели. На груди тускло поблескивала бляха, а на поясе висела тяжелая шашка. Дежурный городовой. Сидел основательно, закинув ногу на ногу.

За моей спиной судорожно втянул воздух Кот и раздраженно прошипел:

— Черт… Опять он здесь!

Я медленно, очень медленно повернул голову к пацанам. Внутри мгновенно вскипело бешенство.

— Опять? То есть ты его тут и раньше видел, когда лавку пасли, а мне ни слова не сказал?

Кот затравленно заморгал, отступая на шаг глубже в тень:

— Пришлый, да мы… да в прошлый раз он тоже тут был! Газетку читал. Мы думали, он просто из своей будки вылез воздухом подышать. Его будка вон там, у Фонтанки… — Кот махнул рукой в сторону Аничкова моста, до которого было метров сто. — Думали, посидит и уйдет обратно на пост.

— Понятно, — процедил я, снова глядя на городового. — Раньше он у будки ошивался, а теперь тут задницу примостил. Видать, Амалия, после того как окна ей вставили, не только на стекло потратилась, но и на личную охрану. Подмазала околоточного, чтобы этот боров именно здесь дежурил.

Ситуация из налетел-убежал на глазах превращалась в полноценную боевую операцию.

— Ну так че, Сеня? — шепнул Упырь. — Может, дождемся, пока он свалит?

— Не свалит, — отрезал я. — Ему за это заплачено. Если будем ждать, лавка закроется, ставни опустят, и тогда наши бутылки только дерево закоптят. Настало время для той самой игры королей, о которой я говорил. Будем работать на отвлечение. Кот, Шмыга.

Снова выглянул на Невский, прикидывая сектора.

— Нам нужно убрать этого индюка. Но так, чтобы он не свистеть начал, а за вами погнался. Уведете его в сторону Аничкова. Как только он за вами сорвется и скроется за толпой — у нас будет секунд тридцать, не больше. А вы уносите ноги.

— А чем мы его возьмем? — азартно осклабился Кот. — Рожу ему скорчить?

— Нет. Нужно что-то звонкое. Чтобы у него инстинкт сработал.

— Кот, Шмыга, сгружайте все железо и стекло. Живо.

Парни недоуменно переглянулись, но спорить не рискнули. Кот вытащил из-за пазухи две заветные бутылки, Шмыга выгреб из карманов увесистые голыши. Я забрал коктейли себе — в деле, где решают секунды, я доверял только своей руке. Остальной арсенал, включая камни, мы перераспределили между Васяном и Упырем.

— Идете по проспекту, в толпе, не привлекая внимания. Проходите шагов семьдесят, вон туда, к самому мосту. Нужно встать так, чтобы этот боров на скамейке вас видел, а будка у Фонтанки была у вас за спиной.

Я посмотрел Коту прямо в глаза, вбивая приказ:

— И там, посреди Невского, устраиваете самую грязную, громкую и подлую драку, на которую способны. Кот, ты Шмыгу за горло, он — в крик. Маты, визги, куча-мала. Валяйтесь в грязи, деритесь за кошелек, которого нет. Ваша цель — чтобы этот истукан под фонарем не просто свистеть начал, а сорвал задницу со скамейки и лично побежал разнимать шпанье, которое мешает приличной публике гулять.

Кот азартно хмыкнул.

— Сделаем, Пришлый. Он у меня за свистком не потянется — он у меня сапог потеряет, так лететь будет.

— Как только добежит до вас — врассыпную. Уводите его в переулки у Фонтанки. Мы работаем сразу, как только он освободит скамью.

Кот и Шмыга первыми вышли из тени арки, мгновенно ссутулившись и приняв вид обычных уличных бродяг. Я проводил их взглядом. План был наглый, на грани фола.

Мы замерли в тени арки, превратившись в слух. Васян тяжело дышал за моим плечом, я же не сводил глаз с тяжелого силуэта городового.

Шоу началось именно там, где я и рассчитывал — у самых коней Клодта. Кот и Шмыга отработали как по нотам. Внезапно над чинным гулом Невского взлетел истошный, визгливый крик Шмыги, а за ним последовал сочный, многоэтажный мат Кота.

Они сцепились прямо посреди тротуара, под ногами у изумленной публики. Это была классическая свалка: они катались по мостовой, поднимая тучи серой жижи, лупили друг друга по чем зря, выли и орали так, будто один резал другого.

Эффект был мгновенный. Пролетки, проезжавшие мимо, начали шарахаться в стороны, кучера яростно закричали, натягивая вожжи. Важные господа в цилиндрах брезгливо отступали к самым стенам зданий, кутаясь в шинели, а какая-то дама в пышной шляпке испуганно вскрикнула, прижимая руки к груди.

— Ну, давай же, боров… — прошептал Упырь, сжимая кулаки. — Дуй туда, мети сапогами!

Я не сводил глаз с нашей цели. Городовой медленно, нехотя повернул голову в сторону Аничкова моста. Посмотрел на копошащуюся в грязи пацанву, на возмущенную толпу… и просто остался сидеть.

Он даже задницу от скамейки не оторвал. Лишь лениво поправил ремень, зевнул во весь рот, прикрыв его рукой в белой перчатке, и снова уставился на витрину Амалии.

В этот момент я понял: план рухнул окончательно. Этот наемник в полицейской шинели четко знал, за что ему всучили конверт с ассигнациями. Он не охранял покой империи, он стерег лавку конкретной немецкой купчихи. И пока в саму витрину не летел булыжник, не собирался делать ни одного лишнего движения.

— Не пошел, — глухо выдохнул Васян, и в его голосе я услышал отчетливую тревогу.

А сам почувствовал, как на лбу выступила холодная испарина. Пацаны там, у моста, выкладываются на полную, рискуя реально огрести от прохожих или патруля из будки, а этот идол под фонарем даже не шелохнулся.

Ситуация накалялась.

— Сень, че делать? — Упырь потянулся за пазуху за камнем. — Может, я его просто по кумполу приголублю издали?

— Слишком далеко, промажешь, — отрезал я, лихорадочно соображая.

Я стиснул зубы так, что желваки заходили ходуном. Все. Отбой, и уже набрал в грудь воздуха, чтобы издать короткий свист…

Но тут Кот выдал то, чего я от него никак не ожидал. Уличная школа — это вам не академические классы, там соображают на голых инстинктах.

Кот, краем глаза паля неподвижного легавого, мгновенно понял, что дешевый мордобой не работает. Он ужом вывернулся из-под Шмыги, с диким, отчаянным ревом метнулся к обочине, подхватив здоровенный, вывороченный из мостовой булыжник.

— Убью, гнида!

Размахнулся со всей дури, страшно кривя лицо, якобы метя в голову Шмыге. Но бросок ушел сильно в сторону.

Тяжелый камень с пугающей скоростью влетел прямо в огромную, сияющую теплым светом витрину магазина.

Грохот разорвал вечерний гул Невского проспекта. Витринное стекло крякнуло и обрушилось на тротуар сверкающим хрустальным водопадом. Этот страшный, сочный звон мгновенно перекрыл и стук копыт, и дребезжание конки. Дамы завизжали, прохожие шарахнулись в стороны.

Это меняло все. Абсолютно все. Одно дело — дерущаяся в грязи шпана, на которую можно закрыть глаза за бабки Амалии. И совсем другое наглое уничтожение имущества уважаемых купцов.

Городового словно пружиной подбросило. Он мгновенно вскочил со своей насиженной лавочки. Левой рукой судорожно прихватил ножны с тяжелой саблей, чтобы не путались в ногах, и рысцой рванул прямо сквозь толпу к месту погрома — наводить порядок и спасать остатки карьеры.

Время замедлилось, растянувшись в густую, липкую патоку.

Секунда… Вторая… Третья…

Я смотрел, как широкая спина в серой шинели быстро удаляется и сливается с толпой. Пятьдесят шагов.

Путь был свободен. Пятачок перед лавкой Амалии Готлибовны остался абсолютно беззащитным.

Хищно оскалившись, я распахнул куртку и вытащил за горлышко тяжелую стеклянную бутылку. Жидкость внутри глухо булькнула. Пальцы левой руки выудили из кармана спичечный коробок и нащупали шершавую грань.

Я повернул голову к Упырю и Васяну. Парни уже сжимали в руках свои увесистые булыжники, глядя на меня горящими, сумасшедшими глазами.

— Вперед! — бросил я коротко и зло.