Фармазон

Глава 11

Глава 11

На чердаке повисло тяжелое молчание.

Я опустился на освободившийся ящик. Нож покоился в голенище сапога. Оружие под рукой успокаивало. Сложив руки на груди, я принялся молча изучать Рябого.

Григорий рыскал взглядом по углам. Он явно пытался понять, где оказался, и одновременно вглядывался в мое непроницаемое лицо. Дышал бандит с видимым трудом. Вид имел болезненный: землистая кожа туго обтянула череп, на лбу выступила холодная испарина.

Наконец его колючий взгляд остановился на мне. Потрескавшиеся губы с усилием разлепились.

— Ты меня вытащил? — прохрипел он.

Я чуть склонил голову, не меняя позы.

— Вытащил, — ровным тоном констатировал я. — И жизнь сохранил. Доктору заплатил за твой зашитый живот. Я дал слово и свое обещание сдержал.

Григорий сглотнул, кадык дернулся на худой шее. Пальцы бандита вцепились в край одеяла, до хруста сминая колючую ткань. Он долго собирался с мыслями, прежде чем прервать затянувшуюся паузу.

— А Иван Дмитрич? — выдавил Рябой. Голос прозвучал сипло, едва пробиваясь сквозь гул гуляющего под крышей сквозняка.

Я лишь равнодушно пожал плечами:

— А нет его больше, — уронил я ровным тоном.

Гость поперхнулся воздухом. Зрачки расширились, впалая грудь замерла на полувдохе.

— Ты? — выдохнул он одними губами. В коротком слове смешалось неверие, удивление и непонимание.

Я кивнул. Просто подтвердил факт.

Григорий судорожно сглотнул вязкую слюну. Рука, сжимавшая ткань, заметно задрожала.

— А общак? — сорвавшись на шепот, спросил бандит. — Паук?

— Взяли, — спокойно ответил я.

Рябой обмяк. Словно из позвоночника выдернули стальной прут. Он бессильно откинулся на стену, уставившись в дощатый потолок стеклянным взглядом.

Я дал ему время. Пусть пожует эту информацию, проглотит и переварит. Пусть до конца осознает, что привычная реальность, где он ходил в авторитете под крылом могущественного пахана, стерлась в порошок.

Убедившись, что до гостя дошел масштаб произошедшего, я чуть подался вперед, оперся локтями о колени и ровно поинтересовался:

— Чем дальше думаешь заниматься, Гриша?

Вопрос ударил под дых вернее кулака. Рябой натурально завис. В запавших глазах отразилась паника. Мысли со скрипом ворочались в его голове, выстраивая новый, безрадостный расклад. Банды не существует, да и бросила она его. В карманах гуляет сквозняк. А под грязной рубахой тянут живот свежие швы, грозя разойтись от любого неосторожного движения.

Он нервно втянул голову в плечи. Затравленно посмотрел на меня и хрипло, с надрывом признался:

— Не знаю… Как ты его достал? — выдавил бандит. — Ивана Дмитрича… Он же просто так не дался бы.

Я невозмутимо смахнул невидимую пылинку с колена.

— Пошуметь пришлось, — ровно ответил я, не вдаваясь в детали. — Громко вышло. Но результат ты знаешь.

Рябой заметно подобрался. Я видел, как заходили желваки на его обтянутых бледной кожей щеках. В воспаленных глазах мелькнуло понимание, густо замешанное на тревоге. Он смотрел на меня и лихорадочно соображал: кто стоит за этим парнем?

Для вчерашнего громилы я мгновенно перестал быть просто удачливым пацаном и превратился в опасного, непредсказуемого волчонка, за спиной которого наверняка маячит кто-то серьезный. Ведь это самый простой ответ. Разубеждать гостя я не стал. Чужой страх — отличный предохранитель от глупостей.

— Оставим лирику, Гриша, — прервал я его размышления. — Давай к делу. Кто из старших остался от верхушки? Дай полный расклад.

Григорий тяжело, со свистом втянул ледяной воздух. Поморщился — потревоженные швы на животе тут же напомнили о себе жгучей болью.

— Четверо, — сипя, начал перечислять он. — Добрый, Удав, Кувырла да Зекс.

— Что из себя представляют?

— Матерые… — хрипнул Рябой. — Они за власть на Лиговке глотки порвут не задумываясь.

Он глухо закашлялся, инстинктивно прижав ладонь к повязке. Переждав спазм, упрямо продолжил, глядя мне прямо в глаза:

— Добрый у них за старшего наверняка встанет. Он с виду тихий, неприметный, а умом самый изворотливый. Удав и Кувырла — чистые мясники. Зекс — бешеный. Они сейчас вокруг Доброго собьются в один кулак.

Я коротко кивнул, принимая информацию. В голове щелкнула невидимая шестеренка. Четверо опытных отморозков. Это главная, самая осязаемая физическая угроза на сегодняшний день. Неприятно.

Чуть наклонился вперед, ловя ускользающий взгляд гостя.

— Где они обычно обитают? Адреса, малины, кабаки?

Григорий нахмурился, мучительно соображая. Мысли ворочались в его ослабленном мозгу с явным скрипом.

— В трактире «Лондон» мы терлись постоянно, — сипло выдавил он. — У Ивана Дмитрича там отдельный кабинет имелся, легавых прикармливали, дела решали. Наверняка сразу после смерти туда и сунулись. Обсудить.

Рябой прервался, судорожно глотая воздух.

— Только сейчас там пусто, — продолжил бандит, утирая холодный пот со лба дрожащей рукой. — Они тертые. Раз Козыря свалили, да еще и у марухи, значит, веры старым местам нет. Разбегутся по новым щелям. Будут вынюхивать из тени, чужими руками.

Я коротко кивнул. Это было предсказуемо.

— Уличный разбой столько не приносит, Гриша, — роняя слова, словно камни, произнес я. — Кошельки в подворотнях да щипачи на рынках — это копейки. Откуда шли основные деньги?

Рябой тяжело задышал.

— Скупщики… — сипло выдохнул гость. — Барыги. Вся верхушка под Иваном Дмитричем ходила. Они все заносили.

— Плата за спокойствие?

Григорий слабо кивнул. На его землистом лбу проступила блестящая испарина.

— Козырь им покой давал. Если залетные решали барыгу тряхнуть, наши их быстро в Фонтанке топили. Ну и легавые…

Бандит прервался, зашелся булькающим, надрывным кашлем. Скрутился на матрасе, обхватив зашитый живот обеими руками, пережидая вспышку боли.

— Иван Дмитрич сам платил, кому надо, — продолжил он, тяжело отдышавшись. — Околоточному нашему, Никифору Антипычу. Четвертную в месяц, стабильно. А легавый глаза закрывал, когда ворованное телегами сгружали.

Многое я и так знал, Рябой только подтвердил.

Схема вырисовывалась предельно понятная. Полиция кормится с рук, криминал обеспечивает силовую поддержку теневого бизнеса. Ничего нового за сто лет не придумали.

— Козырь лично по барыгам бегал? — прищурился я, выстраивая логистику.

— Не по чину. — Рябой поморщился. — Мелюзгу гонял. Хвост у нас такой крутился. Щуплый пацан, из молодых. Вот он все явки знает, кому, когда и сколько передавать.

Оставшаяся четверка старших жиганов может сколько угодно рыть землю. А вот этот Хвост — настоящий золотой ключик к скупщикам.

— С легавыми понятно. — Я чуть наклонил голову, ловя взгляд гостя. — А наверх Иван Дмитрич заносил? Иванам каким-нибудь долю малую отстегивал? Ты, часом, не знаешь?

Григорий дернулся, словно от удара, и тут же болезненно зашипел, инстинктивно прижав ладонь к пузу. Его взгляд, до этого смотревший прямо, вдруг заметался и уперся в пыльные доски пола.

— Не ведаю, — хрипло выдавил он, старательно избегая смотреть мне в лицо. — Иван Дмитрич такие дела ни с кем не обсуждал. Ни под кем он не ходил… Сам по себе держался.

Григорий врал. Врал так топорно, что это читалось в каждом дерганом движении. Одно упоминание об иванах испугало его.

Давить я не стал.

Но сделал в памяти глубокую зарубку. Этот вопрос мы отложим до лучших времен, когда обрастем достаточным весом.

— Добро, — ровно произнес я, отсекая эту тему.

Поднявшись с перевернутого ящика, отряхнул невидимую пыль с колен. Разговор был окончен так же резко, как и начался.

— Ладно, отдыхай, Гриша, — без эмоций произнес я, глядя на него сверху вниз. — На сегодня с тебя хватит. Копи силы.

Шагнув в сторону, подхватил заранее принесенную стопку вещей — чистую холщовую рубаху и широкие темные порты на завязках. Небрежно бросил одежду прямо на продавленный матрас, рядом с побелевшими пальцами бандита.

— Одевайся. Голышом ты тут долго не протянешь, а мне совершенно не с руки, чтобы ты от сквозняка простыл. Дорого ты мне обошелся.

Рябой растерянно моргнул, переводя тусклый взгляд с тряпья на мое непроницаемое лицо. В его жесткой, звериной системе координат происходил серьезный сбой. По всем понятиям, вытащивший его с того света должен был немедленно выставить счет и заставить целовать крест. А эта сухая, подчеркнуто бытовая забота, в которой не было ни капли человеческого сочувствия, лишь голый хозяйский прагматизм. Он просто не понимал, как реагировать на такое отношение.

— В том углу, под скосом крыши, стоит пустое ведро. — Я кивнул в густую тень. — По нужде — туда. На двор до ветру тебе бегать рано, по ступеням растрясешься. Швы разойдутся — обратно штопать Зембицкого звать не стану, так сдохнешь.

Развернувшись, направился к чердачному люку. Старые доски тихо скрипнули под тяжестью сапог.

— Сейчас пацанов пришлю, — бросил я через плечо, берясь за деревянную ручку створки. — Принесут горячего с кухни, как лепила велел. Поешь и спи.

Взявшись за край тяжелой деревянной ляды, я бросил последний, короткий взгляд на своего гостя. Григорий сидел на матрасе, судорожно комкая в худых, трясущихся пальцах чистую рубаху. В тусклом сером свете окна его заострившееся лицо казалось посмертной маской. Сейчас передо мной находился просто сломленный, сбитый с толку мужик, чья привычная вселенная только что безжалостно схлопнулась до размеров пыльного угла. В его расширенных, неотрывно следящих за мной глазах отчетливо читался первобытный, почти суеверный ужас.

Я не стал мешать его размышлениям. Пусть переваривает.

Крышка люка с глухим, тяжелым стуком рухнула на место, намертво отсекая чердак от тепла и звуков остального мира. Оставшись в холодном полумраке абсолютно один, наедине с чужими шмотками и ведром в углу, бывший громила окончательно понял свое место в новой пищевой цепи.

Интерлюдия

Спасский околоток встретил Никифора Антипыча густым, спертым духом. Здесь пахло так же, как и во всех полицейских управах империи: чернилами, сургучом, прелым сукном мокрых шинелей и застарелым человеческим потом.

За исцарапанным казенным столом, мрачно уткнувшись в кипу бумаг, сидел местный околоточный надзиратель Сидор Карпыч — грузный, с одутловатым лицом и мешками под глазами. Настроение у хозяина кабинета было паршивое, что читалось по яростному скрипу пера.

Антипыч, стряхнув с фуражки холодную петербургскую морось, переступил порог и по-хозяйски притворил за собой дверь.

— Бог в помощь, Сидор Карпыч, — густым, приветливым басом произнес он.

Рука Антипыча нырнула за пазуху и с глухим стуком водрузила на стол пузатую, запотевшую с холода бутылку смирновской, заткнутую сургучной пробкой. Следом на заляпанную чернилами бумагу лег небольшой, но увесистый кулек с ветчиной. Хозяин кабинета оторвался от документов. Тяжелый взгляд потеплел, ноздри хищно дрогнули, уловив мясной дух.

— И вам не хворать, Никифор Антипыч, — буркнул он, торопливо сдвигая бумаги на край стола. — Какими судьбами в наши края? Никак по делу?

— По нему, родимому. — Антипыч придвинул к себе расшатанный венский стул и грузно опустился на сиденье. — Нужна мне твоя помощь, Сидор Карпыч. Дело пустяковое, но деликатное. Шум поднимать не с руки.

Никифор Антипыч выдержал театральную паузу, пока хозяин кабинета ловко скручивал сургуч с горлышка и разливал прозрачную жидкость по мутным стаканам. Выпили не чокаясь, крякнули, зажевали ветчиной.

— Ищу я одного шкета, — небрежно, словно между делом, начал Антипыч. — С Апрашки следок потянулся. Паршивец мелкий, кудрявый, Бяшкой кличут. Обитает, по слухам, на твоей земле, в сиротском приюте имени князя Шаховского. Надо бы погутарить мне с мальцом, да за уши паршивца оттрепать.

При упоминании приюта лицо Сидора Карпыча вдруг пошло уродливыми багровыми пятнами. Кусок ветчины застрял у него в горле. Он судорожно закашлялся, хлопнул ладонью по столу так, что звякнули стаканы.

— В приюте⁈ — взревел местный околоточный, брызгая слюной. Глаза его налились кровью от свежего, еще не остывшего унижения. — В эту выгребную яму⁈ Да чтоб я туда еще раз сунулся…

Антипыч удивленно приподнял густые брови, всем своим видом изображая участие.

— Мы там сегодня утром с комиссией были! С самим генералом Зарубиным! — Сидора Карпыча прорвало.

Злоба, копившаяся с самого утра, выплеснулась наружу кипящим потоком.

— Сунулись с ревизией, а там вонь такая стоит, что глаза режет! Карантин у них, мать их за ногу! Выскочил недомерок какой-то, шепелявый, и прямо генералу в пузо орет: «У нас свинка! На мужское семя бьет!» Эскулап тоже руками замахал — мол, зараза лютая. Зарубин как услыхал, так у него усы поседели! Драпал до самой кареты так, что пятки сверкали!

Околоточный схватил бутылку, дрожащей рукой плеснул себе еще полстакана и выпил залпом, даже не закусив.

— И пока карантин не снимут, туда не стоит соваться — себе дороже.

Антипыч слушал внимательно, не перебивая. За маской участливого коллеги в его голове с бешеной скоростью крутились шестеренки.

«Карантин. Эскулап».

Антипыч понял главное: дверь в приют ногой сейчас не вышибешь. Нахрапом эту крепость не взять. Нужен другой путь. Тонкий.

— Да уж, удружили тебе, Сидор Карпыч, — сочувственно поцокал языком Антипыч, подливая водки. — Но мне-то как быть? Шкета кудрявого достать надо. Как же мне внутрь заглянуть, раз там болезни?

Сидор Карпыч тяжело засопел, вытирая усы тыльной стороной ладони. Злоба в его глазах сменилась мстительным прищуром. Он наклонился над столом, обдав Антипыча кислым перегаром.

— Есть один ход, — злорадно прохрипел легавый. — Знаю я одного бывшего воспитанника ушел с ямы этой, хулиган и задира, но с уважением. Жигой кличут, как собаку. Думаю, сможет он тебе услужить. Всех приютских знает.

Антипыч навострил уши, как охотничий пес, почуявший кровь.

— И где этот Жига теперь?

— В подмастерьях в мастерской Глухова, — ухмыльнулся Сидор Карпыч.

Антипыч медленно, с удовольствием улыбнулся. Идеально.

Кивнув, он тяжело поднялся, застегивая шинель.

— Век не забуду твоей доброты, Сидор Карпыч, — искренне произнес он, приложив руку к козырьку. — Уважил. Оставь бутылочку себе, лечи нервы. А я, пожалуй, наведаюсь к господину Глухову. Поговорю с мальцом о его будущем.