Фармазон

Глава 14

Глава 14

Я опустил ствол револьвера и сунул его обратно. В два шага пересек мастерскую, оказавшись рядом с ювелиром. Старик даже не отреагировал на наше появление. Он продолжал шарить трясущимися руками по пустому верстаку, бормоча нечленораздельный бред.

Ему требовалась встряска.

И я ее обеспечил: ухватил его за лацканы сюртука и рывком вздернул на ноги. Тот обмяк, словно пустой мешок.

— Воды, — бросил я через плечо.

Кот метнулся в жилую каморку, загремел посудой и выскочил обратно с полной кружкой. Вместо того чтобы дать выпить, я выплеснул ледяную воду прямо в пепельно-серое лицо мастера.

Сработало. Паланто судорожно вдохнул, захлебнулся и закашлялся. Мутная пелена в его глазах начала рассеиваться, уступая место осмысленному, осязаемому горю.

— Арсений… — прохрипел он, вцепляясь побелевшими пальцами в мои рукава. — Арсений, ради бога!

— Успокоились, Иван Ермолаевич. Выдохнули, — припечатал я, заставляя его смотреть мне прямо в глаза. — Кто сюда вломился? Что с мастерской?

Старик замотал головой. Из его глаз брызнули слезы.

— Никого! Я сам… Я места себе не нахожу! Мари пропала!

Спица за моей спиной присвистнул. Я нахмурился, не ослабляя хватки.

— Толком объясняйте. Куда пропала? Когда?

Ювелир всхлипнул.

— Она в лавку пошла… Полтора часа назад! Тут ходу туда и обратно — минут тридцать от силы. Я ждал-ждал, сердце заныло… Побежал следом.

Голос Паланто сорвался на визг. Он попытался вырваться, но я держал крепко.

— Приказчик сказал, она закупилась и ушла! А до дома не добралась! Я все проулки обегал… Нет ее!

Он уткнулся лбом в мое плечо, глухо завыв.

— Я старый дурак! Отпустил одну… Она же… ты видел ее! Ее же ради забавы в любую подворотню уволокут! Она для меня все, понимаешь? Все!

Кот хмуро переглянулся со Спицей.

Я отстранил ювелира и усадил на табурет.

Девчонку было жаль, симпатичная. Да и ювелира, он же совсем с катушек слетит, а мне с ним дела делать. Надо помочь.

— Значит так, Иван Ермолаевич. — Я выпрямился, одергивая пальто. — Прекращайте истерику. Мы ее найдем.

Старик поднял на меня воспаленные глаза. В них зажглась робкая искра надежды.

— Кот, Спица, — скомандовал я, поворачиваясь к своим парням. — Работы прибавилось.

Повернувшись обратно, быстро вытряс из старика информацию о том, в какую лавку она пошла, и маршрут.

Вывалившись из полуподвала, мы окунулись в городскую суету. Мимо с грохотом проносились извозчичьи пролетки, разбрызгивая ледяное крошево из-под копыт. По тротуарам спешили мастеровые в надвинутых на брови картузах, степенно вышагивали разодетые в бобровые шубы господа.

Мы чеканили шаг по маршруту Мари, втаптывая свежую порошу в обледенелый булыжник мостовой. Сквозь зубы сам собой прорвался ритмичный мотив.

— Уна матина ми соно альцато… О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао…

Кот поравнялся со мной.

— Сень, это ты о чем? — Он с любопытством скосил глаза. — Молитва, что ли, басурманская?

Я осекся. Память подкинула фрагменты из прошлой жизни.

— Песня. От одного итальянца услышал. Про защитников родного края. Когда враги на их землю пришли, они встали, чтобы драться.

Спица шмыгнул носом, пряча обожженную щеку за поднятый воротник куртки. Кот понимающе хмыкнул.

— Подходяще.

Звякнул дверной колокольчик. Мы ввалились в бакалейную лавку. В лицо пахнуло жаром от натопленной печи. На полках высились сахарные головы, бочонки с соленьями и пузатые мешки с крупой. Румяный приказчик в чистом фартуке лениво протирал столешницу тряпкой.

— Внучка Паланто, — с ходу ударил я вопросом. — Мари. Заходила?

Приказчик пожал плечами.

— Заходила. Взяла муки, крупы, каравай. Расплатилась и ушла. С час назад или поболее уже.

Я оперся ладонями о прилавок, подавшись вперед.

— Вспоминай детали. Улица пустая стояла? Кто мимо шел?

Мужик насупился, смерив нас пренебрежительным взглядом.

— А я почем знаю? Мое дело торговое, за дверь пялиться недосуг. Шли бы вы, парни, пока городового не кликнул…

Кот скользнул сбоку. Его рука неуловимым движением легла поверх пухлой кисти приказчика, намертво пригвоздив ее к дереву прилавка. В тонких пальцах Кота тускло блеснуло лезвие ножа.

— Ты зенки-то протри, дядя, — пропел Кот, склонив голову набок. — Старшой спросил — ты ответил. Без заминок. Девочка пропала. Нам очень надо знать.

С торгаша мигом слетела вся спесь. Он побледнел, судорожно дернув кадыком.

— Д-да не видел я ничего! Только слышал!

— Что слышал? — Я впился в него немигающим взглядом.

— Шумно стало! Ватага какая-то мимо прокатилась. С цыганами, пьяные вдрызг. Горланили похабщину.

— И?

— К трактиру «Ерш» вроде проехали! — зачастил мужик, опасливо косясь на лезвие. — Там еще бабы визжали. А Мари ваша как раз перед ними за дверь выскочила…

— Где этот «Ерш» находится? — обрубил я его оправдания, пока Кот стоял, не убирая руки с прилавка.

— Да тут, почитай, рукой подать! — зачастил приказчик, косясь на нож. — На соседней улице, в Канонерском переулке. Как выйдете — сразу направо, мимо доходного дома, а там за углом сразу вывеску жестяную увидите. В двух шагах он, не промахнетесь!

Я кивнул товарищу. Кот спрятал нож и плавно отступил. Направление появилось.

Мы вышли из лавки, и мороз тут же впился в щеки. Снегопад усилился. Густые белые хлопья щедро засыпали петербургские мостовые. Я натянул козырек кепки, пряча глаза от ветра.

— В сторону «Ерша», — скомандовал. — Смотрите в оба. Ищите следы, оброненные вещи. Любую зацепку.

Мы двинулись вдоль кирпичных стен, прочесывая каждый метр. Улица сужалась, превращаясь в кривой обледенелый проулок. Дворники сюда явно не заглядывали, сугробы наметало прямо на пешеходные дорожки.

Спица вдруг резко затормозил, едва не поскользнувшись на стылом булыжнике.

— Сеня! Глянь-ка…

Он метнулся к обочине, где чернела сточная канава. Я шагнул следом. Кот подошел с другой стороны, хмуро сунув руки в карманы.

На дне канавы, среди ледяного крошева, валялась плетеная корзинка. Перевернутая.

Спица спрыгнул вниз и поднял находку. На посеревшем снегу отчетливо выделялось расползающееся пятно рассыпанной муки. Рядом валялся втоптанный в грязь кулек с крупой и раздавленный каравай — над хлебом уже успел поработать чей-то тяжелый сапог.

— Ее, — констатировал Спица, выбираясь на тротуар.

Кот сплюнул себе под ноги, его лицо мгновенно посуровело.

— Сцапали девку, — процедил он сквозь зубы. — Как пить дать, сцапали. Босота пьяная налетела, по голове дали — и в подворотню.

Спица передернул плечами, настороженно оглядываясь.

— А может, мазурики залетные? Уволокли в номера дрянные? Или в бордель на Лиговке продать надумали. За такую отвалят не скупясь.

— Тихо, — припечатал я, обрывая этот словесный поток.

Мысли забегали, собирая факты в единую картину. Корзинка валяется здесь, значит, напали внезапно, не дав опомниться. Если бы тащили далеко — девчонка бы кричала, упиралась, оставила бы еще следы. Да и народ бы заволновался.

Я поднял голову. В полусотне шагов впереди сквозь пелену снегопада тускло желтели обледенелые окна. Над массивной дубовой дверью скрипела на ветру кривая жестяная вывеска. Трактир «Ерш».

— Никто ее на Лиговку не повез, — ровно произнес я, не отрывая взгляда от питейного заведения. — Взяли горяченькой и уволокли в ближайшее теплое место.

И сунул руку за борт пальто, нащупав рубчатую рукоять револьвера.

— Идем в кабак, — бросил я. — Навестим веселую компанию.

Тяжелая дверь поддалась с натужным скрипом. Я шагнул в тепло, Кот и Спица тенями скользнули следом.

Просторный общий зал встретил нас абсолютной пустотой. Столы сдвинуты к стенам, стулья перевернуты вверх ножками. За стойкой, вжимаясь спиной в полки со штофами, замер целовальник. Мужик судорожно комкал в руках грязное полотенце, не отрывая испуганного взгляда от массивных двустворчатых дверей в глубине помещения.

Оттуда доносилась дикая какофония. Прорывался многоголосый рев цыганского хора, надрывный перебор гитарных струн, звон разлетающейся вдребезги посуды и утробный мужской гогот. Гуляли с размахом.

— Назад, — бросил я, разворачиваясь к выходу.

Парни без звука выскочили обратно на мороз.

— Чего ждем-то Сень? — Спица передернул плечами.

— Оглядеться надо.

Мы обогнули бревенчатый сруб трактира, ноги вязли в свежих сугробах. Хозяйственный двор встретил нас темнотой и колючим ветром.

Свет лился только из трех высоких окон того самого отдельного кабинета. Стекла покрылись коркой льда, но жар натопленного помещения проплавил в морозных узорах небольшие влажные проплешины. Прямо под окнами громоздилась гора пустых бочек.

Я молча указал подбородком наверх. Кот в два прыжка взвился на бочку, цепляясь пальцами за край подоконника. Я взобрался следом, утвердившись на скользкой крышке. Спица, отдуваясь, пристроился справа.

Прильнув лицом к холодному стеклу, я заглянул внутрь.

Просторный кабинет заливал резкий свет, представшая перед нами картина была достойна филиала сумасшедшего дома. В центре зала бесновался цыганский хор. Мониста звенели, гитары рвали в клочья напевный мотив. Рядом, прикованный толстой цепью, переминался бурый медведь. Зверь ревел, мотая лобастой башкой в такт безумной пляске.

За сдвинутыми столами, уставленными хрусталем и блюдами, восседал хозяин банкета — тучный, багроволицый купец. Кумачовая шелковая рубаха его была расхристана на волосатой груди. Он раскачивался на венском стуле, оглашая кабинет утробным хохотом. Вокруг вились половые с белоснежными салфетками через руку, готовые вылизать сапоги самодуру за шуршащую ассигнацию, и пестрая стайка льстивых приживалок.

Толстосум зачерпнул из глубокой тарелки горсть серебра и швырнул под ноги жалкой шеренге людей у противоположной стены. Это оказалась уличная массовка, наловленная пьяной ватагой для потехи. Двое худых мужичков в куцых шинельках, бледный до синевы студент с разбитой губой, пара растрепанных баб.

И Мари.

Девочка вжималась в узорчатые обои, пытаясь слиться с рисунком. Тонкие пальцы намертво вцепились в измятую шаль, в расширенных глазах плескался парализующий ужас.

Купец взмахнул пухлой ручищей, и цыгане ударили по струнам еще яростнее. Один из мордоворотов, подпиравших двери, шагнул вперед, выдернул из шеренги студента и швырнул в центр круга. Самодур рявкнул и приказал плясать, но парень не двинулся с места, так и застыл, трясясь от унижения. Только кто б ему позволил портить веселье — вышибала тут же схватил жертву за плечи, а второй подручный запрокинул ему голову и принялся вливать в рот водку прямо из горла бутылки. Под всеобщий лошадиный гогот студент захлебнулся и закашлялся, оседая на залитый вином паркет.

Весь этот чинный, благородный отдых стерегли двое громил у выхода, габаритами напоминающих ломовых извозчиков. Купленная с потрохами прислуга послушно сновала туда-сюда, не собираясь ради спасения посторонних и пальцем не пошевелить. Возмущался и негодовал один разъяренный зверь, беснующийся на цепи.

Городовых звать было бессмысленно: у подобных хозяев жизни полиция прикормлена щедро и на годы вперед.

Спица рядом сорвано выдохнул, скрипнув зубами. Пальцы Кота до белизны впились в обледенелый подоконник. Парни напряглись, ожидая приказа.

Я бесшумно спрыгнул в снег.

«Чисто Зимний дворец за пять минут до штурма, — мелькнула едкая мысль. — Жаль, броневик в сугробе не припаркован и матросики с пулеметными лентами за углом не курят. Пары–тройки декретов этому борову сейчас бы хватило для полного просветления. Глядишь, и медведь бы заговорил…»

— Кот, глянь туда. — Я мотнул подбородком на тяжелую, окованную железом жердь, сиротливо привалившуюся к стене сарая. — Тащи ее к парадному крыльцу.

— На кой она нам, Сень? — Парень недоуменно повел плечом, поправляя кепку.

— Надо, — буркнул я. — Когда из этой клоаки уходить будем, за нами табун понесется. А мы двери снаружи этой палкой подопрем. Пускай внутри попотеют, прежде чем на мороз выскочат.

Кот коротко кивнул. Подхватил жердь — аж жилы на шее вздулись — и, пригибаясь, перетащил ее ко входу. Спица в это время нервно оглядывался, переминаясь с ноги на ногу.

Я обвел парней тяжелым взглядом, проверяя их настрой.

— Шпалеры при себе? — негромко спросил я.

Пацаны коротко, синхронно кивнули, похлопав по бортам пальто. Железо было на месте.

— Слушать приказ. — Я понизил голос. — Стволы держать наготове, каждого встречного ловить на мушку. Но без нужды не палить. Лишних дырок не вертеть, пока я не дам отмашку. Вхожу я, делаю все я. Вы — на подхвате, страхуете спину и углы. Лишнего геройства мне не надо, работаем чисто.

Я сунул руку в карман и выудил серый платок. Парни слаженно вытащили свои.

— Теперь маски, — скомандовал я, затягивая узел на затылке так, чтобы ткань закрыла лицо до самых глаз. — Все, пошли.

В трактире за время нашего отсутствия ничего не поменялось, целовальник все так же в одиночестве, уже проверял перевернутые стулья и нас не заметил.

Я скользнул вперед, сокращая дистанцию с такой скоростью, что мужик только и успел, что покосится и вытаращить глаза.

— Добрейшего вечерочка, уважаемый, — пропел, вкладывая в голос столько патоки, что самому стало тошно.

Он приоткрыл рот, чтобы выдать чего-то, но слова застряли в горле. В его правый бок впился ствол Кота. А я, не теряя улыбки, ласково прижал дуло револьвера к его мягкому подбородку. Прямо туда, где пульсировала жилка.

— Дядя, ты стой тихо, как памятник, — прошептал я, глядя ему в глаза. — Мы к барину с визитом вежливости. Зачем нам этот праздник портить лишней дыркой? Ты же умный человек, по глазам вижу. Дыши носом, думай о высоком.

Он медленно, кивнул. Руки его сами собой поползли вверх.

— Ты следи тут, — бросил я Спице. — А ты за мной, — это уже Коту. Пора напомнить этим господам, что в Петербурге вечера бывают не только томными, но и крайне непредсказуемыми.

Я подошел к дверям VIP-кабинета. Оттуда неслось пьяное: «Эх, раз, еще раз!». Дождавшись самого высокого аккорда, я с короткого замаха впечатал подошву сапога в стык дубовых створок.

Двери не просто открылись — они жалобно крякнули, впечатываясь в стены от моего удара. Я замер на пороге, чувствуя, как в лицо ударила тяжелая вонь пота, душного перегара и приторной, липкой сладости.

Посреди зала, на коленях, застыл половой. Парень превратился в живой десерт: его с головы до пят залили густым, янтарным медом. Огромный бурый медведь, урча, словно неисправный паровой котел, возил шершавым языком по лицу бедолаги, неторопливо слизывая гущу.

Половой застыл изваянием. Лицо белое, как мел, глаза закатились, а в кулаке, перепачканном медом, судорожно сжата красная бумажка — полтинник. Кровавая цена за аттракцион «не будь съеденным заживо под аплодисменты».

Купец заходился в лающем хохоте. Он раскачивался на стуле, победно размахивая пузатой бутылкой шампанского. Заложники в углу вжимались в обои, напоминая тени. Мари среди них казалась совсем прозрачной, почти бесплотной.

Я не стал тратить слова на эту пьяную сволочь. Просто вскинул Смит-Вессон и прицелившись выстрелил.

Комната захлебнулась грохотом. В замкнутом пространстве звук отразился от стен пушечным залпом, вышибая искры из ушей. Стеклянная пыль от разлетевшейся бутылки сверкнула, словно дешевый фейерверк. Боров застыл с открытым ртом, окропленный пеной и мелкими осколками, а медведь, взревев от неожиданности, шарахнулся к стене, до звона натянув цепь.

В первое мгновение никто не понял, что делать, все так и застыли на местах, одурев от неожиданности, а потом один из вышибал — обладатель интеллекта табуретки — решил проявить рвение. Дернулся к поясу, явно надеясь на свое железо. Я даже не щурился — рука сама поймала цель. Второй выстрел прозвучал суше. Пуля с сочным чавканьем впилась в начищенный сапог охранника, вдребезги кроша кости стопы.

Тот коротко, по-заячьи вскрикнул, сложился пополам и рухнул на пол, мгновенно заливая паркет уже не медом.

В кабинете воцарилась тишина. Плотная, давящая, прерываемая лишь скулежом раненого, который зарылся лицом в ворс ковра, да жалобным звяканьем гитарной струны: кто-то из цыган выпустил инструмент из дрожащих рук.

Я медленно обвел зал взглядом, не опуская ствола. Запахло страхом — настоящим, густым, который ни за какие полтинники не купишь.

— Музыкальная пауза, господа, — произнес я, и мой голос в этой тишине полоснул по ушам, как бритва.

Купец затрясся. Его лицо из багрового стало синюшным, как у утопленника. Он судорожно сглотнул воздух, пытаясь вернуть себе ускользающее величие, и наконец выдавил из себя сиплый, сорванный рев:

— Да ты… ты хоть знаешь, щенок, кто я такой⁈ Да я тебя в Неве живьем… Да я самого обер-полицмейстера за пуговицу держу!

Я медленно перевел дуло револьвера на его лоб. Ствол еще покуривался, изрыгая тонкую струйку серого дыма. Я театрально вздохнул, сокрушенно качнув головой.

— А что ж так? — вскинул брови, изображая искреннее сочувствие. — Родители не сказали, кто ты есть? Вот же ж бедолага… Сиротка, поди? Недоглядели старшие, не объяснили, что совать пальцы в чужую кашу — плохая примета.

Купец подавился возмущением.

Я резко сменил тон.

— А теперь слушаем сюда! — Мой голос стеганул по залу, как нагайка. — Кто здесь не по своей воле — на выход! Живо! Полминуты времени, потом дверь закрываю и начинаю раздавать подарки.

Тишина взорвалась. Студенты, чиновники и бабы, путаясь в юбках, рванули к дверям. Они лезли друг через друга, опрокидывая стулья и хрустя битым стеклом. Мари, бледная как полотно, на секунду замерла, вцепившись в косяк. Ее глаза встретились с моими — огромные, полные невыплаканного ужаса.

Я коротко кивнул. Кот тут же подхватил девчонку под локоть и буквально вышвырнул в коридор, к Спице.

Только после этого я, не торопясь, убрал палец со спуска, но ствол опускать пока не стал. Посмотрел на купца, и тот не выдержал:

— Ты… ты хоть понимаешь, приблуда⁈ — просипел он, брызгая слюной. — Я Афанасий, купец второй гильдии! Я тебя из-под земли достану! Ноги вырву и в задницу вставлю!

Я усмехнулся. Под маской-платком этого не было видно, но, судя по тому, как сузились мои глаза, боров все понял правильно.

— Афанасий, — ласково произнес я, покачивая дымящимся стволом. — Есть такая примета: если в комнату заходят люди с закрытыми лицами и начинают дырявить твоих охранников — значит, лимит твоего везения на сегодня исчерпан.

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до критической. Кот молча зашел с фланга.

— Ты нас искать собрался? — коротко хмыкнул я. — Всегда рад видеть. Только в следующий раз денег с собой бери побольше. А теперь — шмель сюда. Быстро!

Купец на секунду завис, переваривая, но дуло револьвера, смотрящее прямо в лицо, было железным, воняющим порохом аргументом. Дрожащими руками он полез в карман расхристанного сюртука и выудил пухлый кожаный кошель, тисненый золотыми вензелями. Тяжело сглотнув, боров швырнул его на пол.

Кот сработал коршуном, одним тягучим движением подхватив кошель.

Мы отходили к выходу, не опуская стволов. Пятились слаженно.

— Гуляйте, господа хорошие, — бросил я напоследок в пустоту зала, чувствуя, как адреналин холодит затылок. — Сегодняшнее представление окончено.

Захлопнув дверь в кабинет, мы с Котом тут же рванули наружу, Спица прицепился сзади.

Все вместе выкатились на крыльцо. Снег валил стеной, услужливо заметая наши следы еще до того, как мы успевали их оставить.

— Жердь! Живо! — скомандовал я.

Парни сработали на загляденье. Кот нырнул под ступени, выуживая ту самую окованную железом перекладину. Спица подхватил ее с другого конца. Тяжелое дерево с сочным стуком легло на дверь.

Изнутри тут же донеслись глухие удары — но опоздали. Дубовые доски вздрогнули под весом купеческого гнева, послышался приглушенный рев запертого Афанасия:

— Откройте! Убью! Всех в каторгу закатаю! По миру пущу!

— Поори мне еще, сиротка, — ухмыльнулся я под маской. — Полезно для голосовых связок.

Мы сорвались с места, растворяясь в белесой круговерти. Мари сейчас на всех парах летит к деду, уверенная, что спаслась чудом во время бандитского налета.

Полиция? Полиция с ног собьется, разыскивая по притонам дерзких налетчиков, обчистивших туза из гильдии. Никто и никогда не свяжет этот разбой с тихим ювелиром из подвала.

Мы не просто спасли девчонку, но и получили бесценного должника и неплохой бонус на развитие нашего бизнеса.

Дверь мастерской жалобно звякнула колокольчиком, впуская нас в промерзший полуподвал. Внутри ничего не изменилось: сорванная занавеска все так же валялась на полу, а на верстаке среди драгоценных штихелей сиротливо белела брошенная табакерка.

Старик плакал и обнимал внучку, гладя ее по волосам.

Мы с парнями остались у порога.

— Арсений… — Паланто поднял на меня глаза, в которых плескалось почти религиозное обожание. — Я… я в долгу… Век не забуду! Руки готов целовать!

— Оставьте, Иван Ермолаевич. — Я поморщился, аккуратно прикрывая дверь. — Главное — девчонка цела. Рассказывай, Мари, что там случилось? Мы к трактиру подоспели, когда оттуда уже народ врассыпную кинулся. Говорят, налет?

Мари отстранилась от деда, вытирая кулачками запекшиеся слезы. Ее мелко потряхивало, а голос срывался на свистящий шепот.

— Там… там ад был, дедушка! — зачастила она, испуганно озираясь. — Купец этот, Афанасий, он заставлял нас… а потом двери как лопнут! И ворвались они…

Она запнулась, ее глаза расширились от свежего воспоминания.

— Страшные такие! Огромные! Плечи — во-от такие, в двери еле пролезли! Душегубы настоящие! Лица платками замотаны, одни глаза горят, как у бесов из преисподней! Один как закричит, как выстрелит! Барину бутылку в пыль разнес, а охраннику — он такой здоровый был, с медведя — ногу прострелил насквозь! Кровь фонтаном, дым, вонь…

Кот за моей спиной кашлянул в кулак, пряча ухмылку. Я же сохранил на лице маску глубокой, искренней озабоченности.

— Здоровенные, говоришь? — Я сочувственно покачал головой и тяжело вздохнул. — Совсем распоясалась босота. Средь бела дня людей крадут, в кабаках стреляют… Куда только полиция смотрит? Вот ведь времена настали — честному человеку по улице не пройти, чтобы на подобных не наткнуться.

— Да-да! — Мари закивала так рьяно, что чуть не свалилась. — Они грабить пришли, а нас выгнали… Я бежала так, что ног не чуяла!

Я переглянулся со Спицей. Тот стоял, опустив голову, и старательно изучал носки своих сапог.

Вечер определенно удался.

Я дождался, пока первый приступ дедовских рыданий утихнет, а Мари, всхлипнув в последний раз, уткнется носом в несвежий платок. Сентиментальность — штука хорошая для романов в мягкой обложке, но у нас тут суровая проза жизни, а время, как известно, имеет свойство утекать сквозь пальцы быстрее, чем ворованный спирт.

— Ладно, Иван Ермолаевич, сопли в сторону. — Я подошел к верстаку, бесцеремонно отодвинув в сторону коробку с мелкими жемчужинами. — Раз уж все дома и почти здоровы, перейдем к делам нашим скорбным.

Старик вздрогнул, вытер глаза рукавом и попытался придать лицу выражение профессиональной готовности. Получалось пока скверно, но он старался.

Не оборачиваясь, шикнул на внучку, и та, ни слова не говоря, исчезла за неприметной дверцей, оставляя нас одних.

Я залез во внутренний карман пальто и выложил на сукно массивные золотые часы. Павел Буре.

— Смотри сюда, — ткнул я пальцем в крышку. — Крышку нужно перелицевать так, чтобы родная мама-мастерская не узнала, как мы и говорили. Главное — чтобы вещь умерла и родилась заново.

Паланто осторожно, словно священный грааль, взял часы дрожащими руками. Профессиональный инстинкт сработал быстрее рассудка: он тут же вставил в глаз лупу и приник к механизму.

— Сделаю, Арсений, — выдохнул он, и голос его обрел неожиданную твердость. — Все сделаю. По высшему разряду. Я заново перелью… Это будет шедевр, клянусь! В знак благодарности… за Мари… с вас ни копейки не возьму.

Я криво усмехнулся. Благодарность — валюта скоропортящаяся, но в данном случае — вполне надежная.

— Сочтемся потом, Иван Ермолаевич. Сейчас не об этом думайте. Отдыхайте, Мари чаем напоите, ставни задрайте поплотнее. И забудьте, что мы сегодня заходили.

Я кивнул пацанам. Кот и Спица, все это время подпиравшие стены мастерской, мгновенно отлипли от углов.

— Идем, — бросил я.

Мы вышли из подвала. Снаружи Петербург уже окончательно засыпало снегом, превратив город в белое, безмолвное марево. Ветер швырнул в лицо горсть ледяной крупы, словно пытаясь извести запах кабацкого дыма и меда.

— Сень. — Кот поравнялся со мной, застегивая воротник. — А лихо мы этого борова на кошелек развели.

— Это только начало, — ответил я, ускоряя шаг. — Погнали. У нас дело как никак еще.

Вечер дожевывал остатки света, выплевывая на улицы Петербурга густую, липкую темноту. Мы месили ногами подмерзающую кашу из снега и конского навоза, обходя район по заранее намеченному списку. Сквозь пальто бедро жгла лежащая в кармане пачка писем. Мы не просили милостыню, а предлагали коммерсантам купить абонемент на спокойный сон.

Когда почти все были разнесены, я остановился у последнего адреса. У двухэтажного особняка, чей фасад так и сочился самодовольным благополучием. Золоченая вывеска «Меховой салон Сибирский Медведь» вызывающе блестела в свете ближайшего фонаря.

— Сень, этому оставляем? — донеслось от Спицы.

Я прищурился, рассматривая витрины, забранные на ночь мощными щитами. В памяти всплыла физиономия Спироса. Грек — этот жадный потомок эллинов — говорил, что за хорошую пушнину готов платить не торгуясь. А пушнина здесь была высшего сорта: соболя, куница, чернобурка. Чистое золото, только в ворсе.

— Нет. — Я коротко качнул головой. — Этому не будем.

— Пожалел, что ли? — Кот удивленно вскинул брови, поправляя воротник.

— Слишком жирный кусок. — Я криво ухмыльнулся. — Выставим лавку под ноль, когда время придет.

Парни переглянулись. В их глазах вспыхнул тот самый азарт, который превращает обычную уличную шпану в профессиональных хищников.

Мы не спеша двинулись вдоль фасада, изображая случайных прохожих. Но взгляды наши работали.

Ставни — дубовые, кованым железом перехваченные, сидели в пазах плотно, без единого зазора. Петли мощные, такие ломом не вывернешь — только динамитом рвать, но тогда на грохот пол-Петербурга сбежится. Замки на главных дверях — тяжелые амбарные монстры, чьи ключи, поди, весят по фунту каждый, и моему сожалению не Глуховские.

— С наскока не взять, — выдохнул Спица, незаметно пробуя носком сапога прочность цоколя. — Тут стены в три кирпича, а на окнах решетки такие, что слона удержат.

— Через парадную соваться — только время терять, — констатировал Кот. — Там внутри наверняка еще и засов имеется.

Я отошел на пару шагов, вглядываясь в темный зев подворотни, ведущей во двор. Там, в глубине, маячил силуэт будки — то ли дворник, то ли прикормленный сторож.

— Наглухо все. — Я засунул руки в карманы. — Хозяин явно не дурак, на безопасности не экономит. Но у любой крепости есть черных ход. Может, окно в подвал со двора, может, через чердак соседнего дома пролезем.

Я бросил последний взгляд на спящий магазин меховщика. Сейчас, в темноте, он казался неприступным монолитом, но я знал: это лишь вопрос подготовки.

— Уходим. Завтра днем наведаемся. Покрутимся внутри, поглядим на засовы изнутри. Надо понять, где у него ахиллесова пята.

Мы растворились в снежной круговерти, оставив меховщика досматривать сны о прибыли. Он еще не знал, что его соболя уже фактически сменили владельца.

Мы проскользнули в подворотню, оставив за спиной завывания метели, и взлетели по знакомым ступеням. На чердаке пахло жильем: сухим жаром от печи, прелой дерюгой и хлебом.

Едва хлопнул люк, навстречу нам вывалился Васян. Он прямо-таки лучился самодовольством, как начищенный медный таз. Лицо раскраснелось, шапка сбилась на затылок, а из кармана штанов доносился отчетливый, весомый звон меди и серебра.

— Сень! — Васян подскочил к нам, не замечая наших заиндевевших лиц и тяжелого молчания. — Глянь, чего принес! Полдня господ по адресам развозил.

Он с гордостью запустил руку в карман, выгреб горсть монет и демонстративно высыпал их на ящика. Пятаки и гривенники со звоном запрыгали по дереву.

— Пока вы там где-то пропадали, я дело делал! — Васян победно оглядел присутствующих. — Почти два рубля чистыми! Каков а?

Упырь, привалившийся к стропилам, перестал точить нож. Яська замер с куском хлеба во рту. Бяшка опасливо перевел взгляд с сияющего Васяна на меня.

Я замер на месте, не снимая пальто, с которого на пол стекала талая вода. Радостный оскал Кота, еще минуту назад обсуждавшего купеческий кошель, стерся, словно его и не было. Спица медленно отступил на полшага назад, пряча руки в карманы.

Воздух в помещении мгновенно стал давящим, томительным. Радостное возбуждение Васяна наткнулось на мой взгляд и начало медленно осыпаться, как сухая штукатурка.

— Господ возил говоришь? — тихо произнес я.

Мой голос прозвучал в наступившей тишине как хруст льда под сапогом. Васян запнулся, его рука, потянувшаяся было за очередной порцией монет, замерла в воздухе. Он все еще пытался улыбаться, но в глазах уже заворочалось смутное понимание того, что похвалы не будет.

— Ну да… Сень, а чего? Работа же… Деньги в дом…

Я молча шагнул вперед. Взгляды всей банды скрестились на мне. Яська испуганно шмыгнул носом. Упырь выпрямился.

Я чувствовал, как кулаки сами собой сжимаются до белизны суставов. В этом маленьком государстве на чердаке назревал первый серьезный бунт — бунт глупости. И если я сейчас это не задавлю, будет хуже.

— Два рубля, значит… — посмотрел я Васяну прямо в глаза.