Фармазон

Глава 18

Глава 18

Мороз лупил наотмашь. Падающий снег, норовил забраться за воротники. Мы скользили проходными дворами к Невскому, сливаясь с глухими тенями доходных домов. Никакого хруста — ступали с мыска, плавно перекатывая вес. И пока Шмыга беззвучно дышал мне в затылок, длинный Упырь стелился вдоль обледенелой кирпичной кладки.

Тут я резко замер и вскинул кулак — стая вросла в стену двора-колодца.

Впереди, у черного хода бакалейной лавки, нарисовалась картина маслом. Трое мужиков брали кассу. Точнее, рожали процесс. Пьяный мат разносился по каменному мешку с акустикой Мариинского театра.

Один гений выронил фомку. Железо грохнуло о мерзлую брусчатку с таким звоном, что где-то на Литейном наверняка перекрестился дежурный пристав. Троица замерла, втянув шеи. Спустя минуту самый одаренный чиркнул серной спичкой, пытаясь подсветить скважину навесного замка. Пламя выхватило из мрака опухшую рожу с отвисшей губой. Готовые клиенты для полиции.

Рядом тихо фыркнули. Спица. Кот насмешливо переглянулся с Упырем.

Еще бы! Мы-то идем элитного «Сибирского медведя» потрошить, а тут дешевый ларек ковыряют. Короны на уши надавили.

Я резко развернулся.

— Охренели? — Князья воровские? Спица, напомнить, как мы летом с голодухи пухли? А ты, Кот, давно ли от каждого дворника шарахаться перестал?

Кот виновато потупился, разглядывая снег.

— Смешно вам? — Я кивнул на пыхтящих впереди идиотов. — Фартовый вор — тихий вор. Вбейте себе в череп. Шумят только покойники и каторжане. Эти трое уже звенят кандалами по Владимирскому тракту, просто еще не поняли этого. Одно лишнее движение, один ваш смешок не к месту — и пойдете с ними по этапу.

Кураж испарился.

Стая снова стала стаей. Хищной, собранной и ледяной.

Я коротко махнул рукой, задавая вектор. Мы растворились в снежной круговерти, оставив обреченных неудачников звенеть железом на потеху патрульным городовым. Нас ждал Невский.

Мы скользнули во двор меховой лавки. В нос немедленно шибануло так, что на глазах выступили слезы. Вонь шла на весь двор. На козлах телеги торчал сам здоровяк. Рот полуоткрыт, шапка набекрень — чисто деревенский дурачок.

Кот скривился, яростно растирая лицо рукавом:

— Мать честная, Сеня… Ну и штын. У меня аж зубы свело.

— Терпи. Зато никто не сунется, — одними губами ответил я. — Шмыга, — к подворотне. Глазеть в оба. Упырь рядом.

Мы с Котом присели у чугунной решетки угольного люка. Металл обжигал холодом даже через перчатки. Я капнул деготь в заржавевшие петли, наставил стальной пробойник.

— Держи тряпку, глуши звук, — шепнул я. Кот навалился сверху с куском дерюги. Я коротко ударил молотком. Ржавый штырь со скрипом пошел наружу. Пальцы стыли, соскальзывали с гладкого железа. Вытащив второй, мы аккуратно отвалили тяжеленную решетку в снег. У ног зияла черная дыра. Мы спустили бечевку внутрь.

— Пошли.

Я первым съехал по ледяному склизу на заднице, тормозя каблуками о мерзлый шлак. Кот ссыпался следом, тихо чертыхнувшись.

В подвале царила абсолютная темень. Хоть глаз выколи. Мы замерли, прислушиваясь. Взвесь угольной пыли мгновенно забила нос. Кот рядом судорожно втянул воздух, собираясь закашляться. Я на ощупь сгреб его за шиворот, жестко дернул на себя:

— Глотай, — прошипел прямо в ухо. Он подавился кашлем, тихо сипя в темноте.

Вытянув руки перед собой, я принялся шарить ладонями по шершавой кирпичной кладке. Нашел. Деревянная створка.

Кот присоединился, ощупывая дверь.

— Засада, — выдохнул пацан мне в плечо. — Тут гладко все. Доска сплошная. Ни замка, ни ручки.

Я сам провел рукой по косяку и створке. Точно. Хозяин салона оказался с фантазией: дверь запиралась со стороны магазина. Скорее всего, на толстенный дубовый засов.

— И че теперь? — донеслось от Кота, переступая по хрустящему углю.

— Фомку доставай. Рвать будем с мясом.

— Так грохот поднимется на весь Невский!

— Не поднимется.

Я нащупал бечевку и дважды дернул. Наверху Упырь принял сигнал. Через десять секунд двор ожил. Васян, отрабатывая легенду, обрушил на невидимую лошадь отборный, трехэтажный мат. Загрохотали бочки, залязгало железо. Здоровяк устроил такой концерт с буфетом, что мертвого бы поднял.

— Вставляй ломик! — скомандовал я под этот шум. Втиснули жало в щель между дверью и косяком. Навалились вдвоем. Дерево протестующе заскрипело. Еще нажим.

— Дави! — снова навалился я на железо. Снаружи Васян с удвоенной силой загрохотал. Хрясь! Гвозди вырвало с корнем. Деревянная рама треснула, и створка подалась внутрь.

Из щели пахнуло нафталином и мехом.

Раскуроченная дверь жалобно хрустнула и осела. Мы ввалились внутрь. Кот с ходу споткнулся о порог, грязно выругался сквозь зубы и улетел куда-то во мрак. Раздался глухой стук и шуршание.

— Сеня… — донесся снизу его озадаченный шепот. — Я, кажись, на медведя упал. Мягко.

Я шагнул следом. Воздух здесь разительно отличался. Подвал оказался не просто проходом — хозяин устроил тут склад и хранилище.

В темноте отчетливо чиркнула спичка о коробок. Я среагировал на звук — не глядя рубанул ребром ладони. Коробок брякнулся на доски.

— Сдурел? — Я нащупал воротник Кота и дернул на себя. — Увидит кто отсвет в подвальное окно, мы выбраться не успеем!

— Да ни хрена ж не видно! — обиженно зашипел напарник, потирая отбитую кисть. — Хоть глаз выколи. Как тут искать?

— Ручками, братик. Ручками. Зенки грей, привыкай к темноте.

Мы разбрелись по невидимому помещению. Глаза постепенно выхватывали из мрака силуэты громоздких сундуков, подвешенных к балкам тюков и длинных стоек. Пальцы заскользили по вешалкам. Вот жесткая щетина — мимо. Вот грубая овчина — туда же.

— Во, нашел! — азартно запыхтел Кот в углу. Раздался стук падающих деревянных плечиков. — Тяжеленная, зараза! Волк, не иначе. Монолит!

— Брось. — Я подошел на звук, нащупал лохматую гору в его руках и отпихнул. — Оставь дворникам. Нам телегу забивать, а не баржи грузить.

— Так вещь же!

— Копейки она стоит. Щупай ворс. Ищи нежное. Соболь, чернобурка, песец. Они невесомые, прессуются отлично, а стоят как чугунный мост. Нашел мягкое — крути тугим валиком и в мешок.

Закипела работа. В тишине раздавалось только наше сопение и шелест дорогой пушнины. Я утопил руку в шелковистом облаке — куница. Отлично. Сдернул, скрутил, бросил в баул.

— Сеня, — донеслось из темноты сдавленное хихиканье. — А прикинь, я в соболях на апрашку завалюсь?

— Я тебе челюсть сломаю раньше, чем ты до ворот дойдешь, модник хренов, — беззлобно отозвался я, утрамбовывая очередную партию. — Работай давай. У нас пять бочек не кормлены.

Мы пыхтели, переругиваясь. Набитые до отказа баулы приходилось уминать коленями, чтобы влезло больше. Скрученный элитный мех пружинил, сопротивлялся.

Волочить пузатые мешки обратно к склизу оказалось потным делом. Они цеплялись в темноте за то что можно и нельзя. Снова заскрипел угольный шлак под подошвами. Я подхватил первый баул, и вытолкнул груз наверх, к квадрату ночного неба.

— Принимай! — глухо скомандовал я. Сверху свесились длинные руки Упыря, ловко выдергивая мешки один за другим на мороз.

Выбираться по обледенелому склизу оказалось тем еще испытанием. Я встал Коту на плечи, он с натугой подсадил меня, а наверху за куртку уже ухватил длиннорукий Упырь. Кота тащили всем миром: спустили вниз тяжелое полено, он вцепился в него мертвой хваткой, и мы выдернули напарника на мороз, надрывая спины. Эх, жаль бечевка для такого веса не годилась.

Когда мы вылезли во двор, нас накрыло. Васян постарался на славу. Семь бочек были намертво притянуты в телеге веревками. Две из них здоровяк честно залил под завязку жидким дерьмом из выгребной ямы. Остальные пять стояли пустые внутри, но их крышки он от души обмазал конским навозом и полил карболкой.

Кот согнулся пополам, судорожно зажимая нос рукавом. Из горла вырвался сдавленный спазм.

— Отвык я что-то…

— Терпи. — Я сам едва сдерживал тошноту, дыша через рот.

У телеги переминался Васян. Он деловито откинул крышки с пяти пустых бочек.

Тяжелые кули полетели в пустые бочки. Мы с Упырем запрыгнули на колеса и навалились сверху, вдавливая мешки. Забили все пять емкостей. Васян тут же захлопнул крышки и щедро плеснул поверх дерева карболкой из бутыли. Следом швырнул по лопате мерзлого навоза для верности.

— Так, внимание. — Я обвел парней взглядом. — Вы двое, чешете в приют, — обратился я к Шмыге и Упырю. Печку протопите что ли. Не стоит дальше всем.

Упырь молча козырнул, подхватил мелкого за шкирку, и они растворились в метели.

Я повернулся к Коту, который все еще дышал через воротник куртки.

— А мы с тобой, проводим нашу карету до Охты. Глаз с нее не спускать.

Васян крякнул, взбираясь на облучок. Тоскливо звякнул медный колокольчик, груженая телега скрипнула и покатилась.

Метель швыряла в лица пригоршни колючего снега. Мы шли вдоль Литейного, низко опустив головы и пряча носы в поднятые воротники. Шагах в тридцати позади сквозь вой ветра пробивался унылый звон медного колокольчика. Васян следовал за нами, как привязанный.

Для любого встречного патрульного мы — обычные фабричные мальчишки, топающие на раннюю смену. Никакой связи с ползущей позади говновозкой. На перекрестках я лишь чуть поворачивал голову, обозначая направление. Здоровяк на облучке ловил движение и тянул вожжи, заворачивая мерина следом.

Кот рядом отбивал зубами чечетку. Пацан шмыгнул носом, зло пнул ледяной нарост на брусчатке и наконец прорвался:

— Пришлый… Сил нет. Ну вот растолкуй, а?

Я скосил на него глаза, не сбавляя шаг. Кот перешел на сдавленный, отчаянный шепот, перекрывая гул ветра:

— Мы же Козыря обнесли! Золото, «катеринки» да билеты банковские! На кой ляд мы сейчас морозимся? Зачем в дерьме ковыряемся из-за этих шкурок? Могли бы хоромы снять, жрать от пуза, на извозчиках кататься!

Он выдохся, глотая морозный воздух. Взгляд Кота горел юношеской обидой на несправедливость.

— Снимешь хоромы на Невском — к вечеру у дверей нарисуется околоточный с городовыми, паспорта у тебя нет и босяк босяком, — жестко уронил я, глядя прямо перед собой. — Начнешь швырять золотыми империалами в трактирах — через три дня начнут вопросы задавать, если самому раньше нож в брюхо не сунут.

Кот насупился, глубже заталкивая окоченевшие руки в карманы куртки.

— Так, а деньжищи тогда зачем? В землю зарыть и молиться на них? Они ж для того и нужны.

— Деньги, Кот, тишину любят. Заруби себе на носу. То, что мы взяли у Козыря — это наш задел на жизнь.

Я остановился у фонарного столба, дождался, пока на парник поравняется со мной, и ткнул его пальцем в грудь:

— Мы не босяки, Кот. Шпана просаживает куш за неделю и возвращается в подворотню. Как у вас с Кремнем было, сам знаешь, как он кончил со Штырем.

Я отвернулся от фонаря и шагнул в метель. Позади снова тоскливо звякнул колокольчик Васяна. Процессия двигалась дальше.

— Отмычка в кармане — это не свобода, братик, — бросил я, не сбавляя шага и перекрывая голосом завывание ветра. — Это просто билет на сахалинскую каторгу с отсрочкой.

Кот почти перешел на бег, чтобы поравняться со мной. Мороз румянил его впалые щеки, но пацан, казалось, перестал замечать холод. Он жадно ловил каждое слово.

— Цель не в том, чтобы хапнуть чужое и сбежать в кусты. — Я чеканил фразы, вбивая их в его голову. — Цель — стать теми, кого в принципе нельзя посадить. Мы эти тысячи пустим в дело. Отмоем добела. Купим доходный дом на Песках. Или мануфактуру откроем. Смастрячим красивую вывеску. И вчерашние босяки, которых любой дворник гонял грязной метлой, будут носить сюртуки и золотые часы на цепочке. Будут пить чай с околоточным и прокурорскими, а те — кланяться нам при встрече и ручки жать.

Кот задумался над моими словами и пару минут мы шли в тишене, краем глаза я заметил как у него открылся рот для нового вопроса, но я успел первым.

— Но, чтобы этот случилось, нам нужен постоянный приток средств. То дерьмо, в котором мы сегодня по уши вымазались, Кот, — это еще один шаг к нашей сытой жизни. Ясно тебе?

Привычная картина мира в его голове ломалась с оглушительным хрустом. Теперь же перед ним разверзлась бездна. Пугающая. Огромная. Масштаб планов рвал его уличные шаблоны в клочья.

Пацан поднял на меня глаза. Взгляд изменился. В нем больше не было панибратства или желания проверить на прочность. Он смотрел на меня со страхом и глубоким, почти суеверным трепетом — словно впервые разглядел под маской ровесника кого-то иного.

Он судорожно сглотнул, плотнее запахнул воротник и коротко, обреченно кивнул. Возразить было нечего.

— И вправду Пришлый, — донесся до меня его шепот.

Остаток пути до Охты мы проделали в абсолютном молчании. Метель бесновалась в подворотнях, швырялась в лица колючим снегом, а позади, отмеряя шаг за шагом путь к новой империи, мерно и тоскливо звякал колокольчик золотаря.

У берега, намертво вмерзшая в серый лед, горбилась старая баржа.

Сзади уныло звякнул колокольчик. Из снежной круговерти вынырнула наша «ароматная» колымага. Васян натянул вожжи, останавливая мерина у самых сходней.

Я поднялся по обледенелым доскам и жестко забарабанил кулаком в дверь каюты. За переборкой заворочались, послышался хриплый старческий кашель, и створка приоткрылась.

Митрич в накинутом прямо поверх исподнего тулупе высунул нос на мороз. И тут же отшатнулся, сдавленно крякнув.

— Матерь заступница… — просипел он, зажимая нос рукавом и слезящимися глазами разглядывая нашу телегу. — Вы там кого схоронили, ироды? За таким говном искатели-то не явятся?

— Не каркай, Митрич, — ровно ответил я. — Принимай груз. Открывай трюм.

Я вытащил нож и в пару быстрых движений перерезал веревки, которыми тара крепилась к бортам телеги. Возиться с обледеневшими узлами не было ни сил, ни малейшего желания.

Мы с Котом и Васяном навалились на первую освобожденную бочку. Тяжелая, зараза. С натугой спустили ее с телеги на скрипящие мостки, затем перекатили на палубу.

Митрич, продолжая морщиться и дышать через раз, навалился на железное кольцо и откинул люк трюма. Из нутра судна ударило затхлой водой и гнилым деревом. Внизу зловеще хлюпало. Старик чиркнул спичкой, поджигая фитиль тусклого фонаря. Желтый свет вырвал из мрака склизкие ступени и островки уцелевших досок над черной водой.

Поверхность балок шевелилась. Десятки огромных речных пасюков недовольно запищали, потревоженные светом, в темноте блеснули ряды желтых резцов.

Кот инстинктивно передернул плечами.

— Прямо в таре спускаем, — скомандовал я.

— Сеня… — сдавленно прошептал напарник, с ужасом разглядывая живой ковер. — Они же сожрут товар! В труху изгрызут!

Я удовлетворенно усмехнулся.

— Не спеют бочки прогрызть, — не уверенно выдал я. А про себя заметил, надо будет быстро сбыть товар греку.

Мы споро закатили бочки в трюм и Митрич захлопнул люк, отсекая тайник от внешнего мира.

На берегу Васян молча взобрался на облучок, и он вопросительно покосился на меня, на что я в ответ махнул рукой. Звякнул колокольчик, и повозка растворилась в снежной круговерти.

— Ладно спать я пойду, — зевнул Митрич и тут же скрылся в своей каюте.

Мы же с Котом спустились к черной полынье у борта баржи. Скинули рукавицы. Я зачерпнул ледяную невскую воду, плеснул в лицо, стирая угольную пыль. Холод мгновенно свел скулы. Мы молча терли ладони до ломоты в суставах, отмывая кожу песком со дна. Вода обжигала, но вместе с грязью смывала напряжение.

Впереди ждал приют.

Над Невой поползло то самое серое, гнилое утро, от которого в Петербурге хочется либо застрелиться, либо уйти в глухой запой. Мороз к рассвету только прибавил злости, выжимая последнюю влагу из воздуха.

Ноги стали ватными, каждый шаг по обледенелой брусчатке отдавался тупой болью. Кот шел рядом, втянув голову в плечи, он буквально спал на ходу.

Я и сам мечтал только об одном: добраться до нашего чердака и провалиться в сон.

— Пошли через дворы, срежем, — хриплым, чужим голосом бросил я.

Мы свернули в узкую проходную кишку на окраине Охты.

Внезапно впереди, перекрывая выход в следующий колодец, из тени вывалились три фигуры. Местная рвань. Драные армяки, засаленные картузы, лица — сплошные кровоподтеки и серая щетина. Опохмелочная злость так и перла от них вместе с перегаром.

Кот мгновенно вскинулся. Я почувствовал, как он напрягся всем телом.

Старший из гопников — хмырь с провалившимся носом и бегающими глазками — неспешно выудил из рукава ржавую заточку. Поиграл ею, ловя скудный утренний свет на зазубренное лезвие.

— Опаньки… — хрипло, с присвистом выдал он, скалясь гнилыми зубами. — Гляди, ребята, какие мальчики красивые к нам в гости забрели. Сапожки-то на вас больно ладные, чистые. А карманы небось пухнут?

Он шагнул ближе, обдавая нас вонью.

— А ну, шпингалеты, скидаем обутку. Выворачиваем все, что Бог послал. И чтоб тихо, без вяканья. — Он полоснул заточкой по воздуху перед самым носом Кота. — А то попишу мордашки на ленточки, век девки любить не будут.