Фармазон

Глава 20

Глава 20

Нужный адрес отыскался в глубине кривого переулка. У соседнего забора, переминаясь с ноги на ногу, мерз уличный лоточник. Я бросил ему медяк и сдернул с картонки леденцового петушка на деревянной палочке. Торговец благодарно кивнул, пряча монету в бездонный карман тулупа.

Кот мотнул подбородком в сторону двора. Там сосредоточенно пиная кусок мерзлой ледышки, терся пацан лет девяти. Он то и дело громко шмыгал носом.

— Антипыча отродье, — одними губами произнес напарник. — Да и дворников не видно.

Я кивнул. Подошел ближе, остановившись в паре шагов от мальчишки.

— Держи, малец. — Я протянул леденец.

Пацан замер. Недоверчиво покосился на угощение из-под насупленных бровей. Окинул взглядом сначала меня, затем хмурого Кота. Но детская жадность быстро победила осторожность. Цепкая рука в засаленной варежке вынырнула и схватила петушка.

— Батя дома? — ровно спросил я.

Мальчишка сунул леденец за щеку.

— Нетути, — пробубнил он, не переставая сосать конфету. — На службе. А вы кто такие будете?

Я сделал предельно серьезное, озабоченное лицо. Оглянулся по сторонам, словно проверяя, нет ли лишних ушей. Вздохнул.

— Знакомые. Передать ему надо кое-что важное. Но мне бежать пора, время не ждет. — Я выдержал паузу, оценивающе оглядывая пацана с ног до головы. — Слушай… ты же парень уже взрослый, так?

Слова сработали безотказно. Мальчишка рефлекторно выпятил узкую грудь, шмыганье мгновенно прекратилось. Он вытащил петушка изо рта и гордо вздернул подбородок.

— Взрослый.

Я сунул руку за пазуху и вытащил плотный бумажный пакет.

— Сможешь бате отдать? Только ему, лично в руки. Больше никому не показывай, даже матери. Тут дело государственной важности. — Я чуть понизил голос, добавляя в тон металла. — Справишься?

Пацан, польщенный внезапно свалившимся на него доверием, серьезно закивал.

Я протянул посылку. Мальчишка принял пакет обеими руками. Вес спрятанного внутри револьвера заставил его чуть просесть от неожиданности, но он упрямо прижал сверток к груди, глядя на меня снизу вверх широко распахнутыми глазами. В них плескалась неподдельная гордость.

— Отдам. Лично бате.

— Вот и отлично. — Я коротко хлопнул его по плечу.

Мы с Котом развернулись и зашагали прочь по переулку. Спиной я чувствовал, как малолетний курьер провожает нас взглядом, крепко прижимая к себе передачу.

Спустя десяток шагов нас окончательно проглотила метель.

Интерлюдия

Никифор Антипыч переступил порог квартиры и с наслаждением сбросил пудовую, намокшую от снега шинель на руки подоспевшей жене. Дома царило благословенное тепло. Из кухни тянуло наваристыми щами и жареным луком. В прихожей топтался старший сын, с порога затрещавший о каких-то успехах по учебе.

Околоточный слушал его вполуха, рассеянно кивая. Настроение после службы было задумчивое. Вчера прибегал Жига, у которого вся морда была синяя. Намяли ему бока в приюте, но это ерунда. Главное, он принес занятную весточку: мелкий Бяшка сбежал. Значит, ниточка к общаку покойного Козыря натягивается. Осталось лишь сообразить, где вылавливать этого малолетнего паршивца, и дело в шляпе. Капитал сам поплывет в руки.

Никифор разулся, прошел в залу и опустился в любимое кресло.

Тут к нему подошел младший. Вид у сына был предельно серьезный, брови насуплены, грудь колесом. Изо рта торчит деревянная палочка от леденца.

— Тятя, это тебе. — Малец протянул увесистый сверток из плотной коричневой бумаги. — Знакомый твой просил передать. Сказал, лично в руки. Государственное дело!

Антипыч усмехнулся в усы. Какие еще знакомые с государственными тайнами? Кум, наверное, с Литейной шутит.

— Ну-ка, давай сюда свои государственные дела, — хмыкнул полицейский, забирая посылку.

Сверток приятно оттягивал ладонь. Околоточный надорвал край бумаги и вытряхнул содержимое прямо на суконную скатерть стола.

Раздался тяжелый металлический стук.

Улыбка мгновенно сползла с лица Никифора. На зеленом сукне лежал потертый, курносый револьвер, Бульдог. Антипыч с первого взгляда узнал профиль оружия. Полицейский инстинктивно подался вперед, перехватил рукоять. Крутнул барабан.

В каморе тускло блеснула латунью ровно одна пуля.

Следом из разорванного пакета выпорхнула и легла рядом хрустящая сторублевая ассигнация. Бешеные деньги.

Пальцы Антипыча дрогнули. Он нащупал на дне пакета сложенный вдвое лист бумаги. Развернул. Никакого почерка — слова были проштампованы:

«Ты искал железо — ты его нашел. Ты искал деньги — ты их нашел. Что ты найдешь в следующий раз?»

Воздух застрял в горле. Кровь в один миг отлила от лица, оставляя на щеках мертвенную бледность.

Никифор кинул взгляд на младшего сына. Мальчишка стоял рядом, гордо расправив плечи, и довольно посасывал леденец.

Они выследили его дом. Подошли к его ребенку.

Ужас ледяными когтями сжал внутренности. Кто это сделал? Такие комбинации проворачивают только матерые, которым нечего терять. И они не боятся полицейского чина. Они спокойно суют оружие в руки девятилетнему.

Что делать? Мысли заметались. Бежать в сыскную? А что он там скажет? «Господа, я в тайне от начальства искал бандитский общак, хотел забрать его себе, а теперь настоящие хозяева прислали мне предупреждение»? За такое по голове не погладят, скандал.

А если они ударят? Прямо здесь, в квартире?

«Да быть такого не может! — попытался успокоить себя Никифор, стискивая края записки до хруста бумаги. — На полицейского руку поднять⁈»

Взгляд снова упал на барабан с одним патроном и записку.

А если могут?

— Значит так, — бросил я напарнику, перекрикивая завывания ветра. — Утром перехватим на Охте ломового извозчика. Какого-нибудь мужика покрепче, с широкой телегой. Грузим бочки, даем полтинник сверху за срочность и гоним через Обводный канал прямо к Нарвской заставе. Оттуда до Тентелево рукой подать. Днем затеряемся в потоке торговых телег.

Кот резко затормозил. Его стоптанные сапоги проскользнули по наледи. Пацан уставился на меня, даже забыв натянуть сползший от ветра воротник. В тусклом свете газового фонаря его лицо вытянулось от непонимания.

— Сеня… ты белены объелся? — сипло выдал он, шмыгнув красным носом. — Какого извозчика?

Я остановился. Сжал челюсти, подавляя раздражение.

— Обычного. В чем проблема? Заплатим, он и довезет.

— Да в том, что там кордон! — Кот всплеснул руками, словно объясняя прописные истины малому ребенку. — Нарвские ворота, Сеня! Там городовые с таможенными стоят. Они каждую подводу шмонают на въезд и выезд. Мы ж не баре в карете, нас под козырек не пропустят. Тормознут ломового, сунут нос в наши бочки — и приплыли. Так еще и ждать часа четыре, а то и больше, очередь там.

Морозный воздух колом застрял в легких.

Сука.

План с ломовым извозчиком рассыпался на глазах. Тащить контрабанду на тысячи рублей через официальный кордон, особенно когда после ночной кражи сыскная роет землю носом, — стопроцентное самоубийство.

Я жестко потер переносицу заледенелыми пальцами. Суша перекрыта. Дороги отпадают. Мы в капкане.

Мыслил я категориями двадцать первого века, выпустив из виду реалии империи с ее внутренними кордонами и таможенными досмотрами. Тащить ворованную пушнину напролом через городские заставы — значит, подарить товар фараонам, а самим гарантированно спалиться.

Мне срочно нужен был совет. Совет человека, который десятилетиями варится в этой каше и знает изнанку петербургской контрабанды как свои пять пальцев.

И такой человек у нас был.

— Ходу, Кот, — процедил я, резко меняя направление шага.

— Куда теперь? — выдохнул пацан, заскользив стоптанными сапогами по наледи и едва поспевая за мной.

— На Охту. К Митричу.

— К старому? — Кот нахмурился, пряча красный нос в поднятый воротник. — Чего мы у него забыли на ночь глядя?

— Ума набираться будем, — отрезал я, прибавляя шаг. — Он всю жизнь левый товар таскал, с тем же Греком дела вел. Он точно знает как можно. Сами мы эту загадку быстро не решим. Бегом!

Мы сорвались с места, прорезая снежную пелену. Время снова играло против нас.

На ближайшем перекрестке я выцепил взглядом припозднившегося ваньку-извозчика, дремавшего на козлах. Запрыгнув в жесткие сани и втащив за собой Кота, швырнул на колени закутанному в тулуп мужику двугривенный.

— На Охту. Гони, отец.

Полозья со скрипом разрезали снежный накат. Ледяной ветер бил в лицо, высекая слезы, но я игнорировал холод. В голове крутились варианты один хуже другого. Если он не даст нам безопасный коридор, вся комбинация с мехами рухнет. И я буду иметь перед греком бледный вид. Не справился, не смог. Да, он меня этим подставил, но я согласился, что привезу.

Мы спрыгнули на охтинском берегу, когда вечер окончательно вступил в права. Баржа Митрича вынырнула из мрака — перед нами предстал наполовину затонувший, вмерзший в лед мертвый остов.

Васян не подвел. Здоровяк уже перекатил бочки из трюма, загнав их в глубокую тень под нависший, просмоленный борт посудины. Едкая вонь карболки и навоза шибала в нос даже на морозе.

Сам Митрич обнаружился здесь же. Старик сидел на перевернутом ящике, наглухо запахнувшись в безразмерный тулуп, и механически тянул самокрутку. Тлеющий огонек на секунду выхватил из темноты его изрезанное морщинами лицо.

— Принесло вас на ночь глядя, — просипел он, выпуская струю серого дыма. Удивляться он не стал. — Зачастил ты.

Я без лишних прелюдий вывалил расклад. Утренняя стрелка со Спиросом в Тентелеевке, сроки, проблема с кордоном. Митрич слушал молча, лишь кустистые брови сходились все плотнее. Под конец он жестко впечатал окурок в лед.

— Кот твой дело говорит, — скрипуче произнес старик.

Пацан моментально подобрался и победно зыркнул на меня: « А я что говорил⁈»

Я мысленно отметил: пацан растет, думает.

— На телеге вас там примут тепленькими, — продолжил Митрич, не обращая внимания на гордость малолетнего урки. — Перед праздниками акцизные звереют. Вынюхивают водку. У них теперь новая мода: любой мужицкий воз на заставе длинными железными щупами протыкать. Ткнут в твое дерьмо — и либо соболей на свет вытащат, либо железом шубы так искромсают, что им красная цена станет копейка.

— И какие варианты?

Старик вскинул голову. Его глаза, спрятанные в глубоких впадинах, цепко прошлись по моей фигуре.

— Навигацию закрыли, — задумчиво протянул он, почесывая небритый подбородок рукавицей. — Катера речной полиции на берег вытащили. Вода от легавых свободна. Можно попробовать вдоль берега по льду. Но если удумаешь соваться на Неву — прямо сейчас заказывай панихиду. Течение бешеное, лед рваный. Ухнете под корку в один удар сердца.

— Хм, — задумался я над идеей Митрича. — А если в обход?

— Только по Екатерингофке. — Митрич начертил узловатым пальцем извилистую линию на припорошенной снегом доске баржи. — Речка мелкая, крученая. Аккурат огибает заставы и упирается прямо в Тентелевку, где заводы-то.

Я кивнул, фиксируя маршрут в уме.

— Добро. Пойдем по ней.

Но Митрич радоваться не спешил. Лицо старика окаменело. Он тяжело поднялся с ящика, шагнул вплотную и ухватил меня за борт пальто.

— Ты не понял, парень. Тентелевка — это ад.

Он ткнул кривым пальцем в сторону юго-запада.

— Там фабрики и мыловарни стоят сплошняком. И всю свою дрянь: щелочь, кислоты, кипяток отработанный — они сливают прямо в реку. Лед там подмыт снизу. Понимаешь? — Старик тряхнул меня за лацкан. — Сверху он кажется надежным монолитом. Ровный, белым снежком укрыт. А наступишь — и рухнешь в жижу. Там берегов не найти, сплошная клоака.

Воображение услужливо подкинуло картинку: треск наста, плеск — и все. Кот судорожно сглотнул, отступая на шаг.

Митрич разжал пальцы. Пошарил в кромешной тени под перекошенным бортом и вытащил пешню — массивный граненый лом на толстом деревянном черенке. Металлическое жало тускло блеснуло в свете далекого уличного фонаря.

Старик ткнул инструментом мне в грудь. Я перехватил древко. Солидный вес немедленно оттянул плечи.

— Идти только гуськом, — жестко, рубя слова, припечатал Митрич. — Строго след в след. И каждый метр перед собой простукивать этой железкой. Услышишь глухой звук или вода на лед пойдет — сразу назад. Права на ошибку нет.

Я плотнее сжал древко пешни. Ставки взлетели до небес, но заднюю включать было поздно.

— Усвоил. Спасибо.

До приюта мы добрались уже ночью. Стылый ветер выстудил кости, превратив пальто в ледяной панцирь, но внутри меня уже скрутилась тугая, горячая пружина.

Поднявшись по шаткой лестнице, я распахнул люк на чердак.

После уличной метели в лицо ударила плотная волна сухого, спертого жара. Пузатая печка гудела, раскалившись почти до вишневого свечения. Вокруг нее, разморившись от тепла, сидел народ. Пахло сохнущими портянками, древесным дымом.

Васян меланхолично ковырял ножом подошву сапога. Шмыга с Бяшкой от откровенной скуки донимали Яську. Упырь молчаливой тенью сидел в своем углу и флегматично наблюдал за этой возней.

— Шабаш, — жестко бросил я, переступая порог.

Возню как ножом отрезало. По моему лицу народ безошибочно прочитал: запахло жареным.

— Кот, дуй вниз. Буди Ипатыча. — Я начал раздавать команды, на ходу растирая окоченевшие руки. — Пусть старый хоть с того света возвращается, но через пять минут чтобы стоял в дровяном сарае с пилой и рубанком. Вы подрывайтесь. Нам нужны доски, самые длинные, что найдете. Марш во двор!

Парни без лишних вопросов похватали куртки и ссыпались вниз по лестнице. Я же развернулся и направился в подвал.

Там, вдали от чужих глаз, был свой мир. Воздух отдавал кислятиной, медным купоросом и химией какой-то. В тусклом свете керосиновой лампы над деревянными чанами суетился Костя. Студент, натянув поверх рубахи клеенчатый фартук, сосредоточенно помешивал стеклянной палочкой мутную жижу в гальванической ванне. Подготовка к производству фальшивого серебра шла полным ходом.

Услышав шаги, химик вздрогнул и рефлекторно поправил сползшие на нос очки.

— Арсений?..

— Мне нужен цинк. Весь листовой, что у тебя есть.

Костя поперхнулся воздухом.

— Помилуй! Какой цинк⁈ — Студент заслонил собой стол с инструментами, словно наседка. — Я уже нарезал половину для анодов! Процесс запущен, реактивы разведены. Если я сейчас остановлю ванну, цианид пойдет в осадок, мы потеряем…

— Но не весь же? Я потом еще принесу, — жестко оборвал я, отодвигая химика плечом.

На столе лежали обрезки тонкого кровельного цинка. Не дожидаясь разрешения, я сгреб тускло блестящие металлические полосы в охапку.

— Работай с тем, что осталось.

В дровяном сарае уже собрался народ. Заспанный Ипатыч, кутаясь в драный тулуп, недовольно ковырял в зубах щепкой, но, увидев мой взгляд и цинк, сразу взялся за инструмент.

— Слушай сюда, старый. — Я бросил листы на земляной пол. — Нужны две волокуши. Длинные, как гробы, но узкие — ровно в локоть шириной, не больше. Чтобы шли по льду строго след в след за мной.

— Дак это… узко же, перевернутся, — прохрипел Ипатыч, примериваясь к доске.

— Не перевернутся. Главное — полозья. Набивай на них этот цинк и загибай края наверх. На металле мы эти сани по любой каше и снегу протащим. Понял?

Ипатыч почесал заросший щетиной подбородок, прикинул размер на глаз и молча взялся за пилу. Визг зубьев по дереву разорвал ночную тишину. И закипела работа.

Спустя два часа перед нами лежали две узкие, похожие на гробы без крышек конструкции. Я протянул Васяну гвозди и молоток. Он тут же начал загибать обрезки и приколачивать их к полозьям.

Когда с транспортом было покончено, я поблагодарил Ипатыча и отправил спать, а мы потянулись на чердак, где тут же полез в один из углов со схроном оружия.

Грек назначил встречу на окраине не просто так. Он перестраховывался, но и шанс того, что барыга решит забрать элитную пушнину бесплатно, пустив нас в расход, был критически высок.

Я вытащил два тульских ружья. Дополнительный аргумент.

— Держите, Вася, и ты, Спица.

Парни приняли оружие.

— Расклад такой. — Мой голос звучал ровно, рублеными фразами ложась в тишину сарая. — Завтра будем сбывать меха. Покупатель выбрал место, он чувствует себя хозяином. Мы играем на его поле, но по нашим правилам.

Я сделал паузу, обводя взглядом хмурые лица.

— Переть товар через весь город мы не будем. Сдохнем от усталости. Делаем так: утром я нанимаю ломового извозчика. Гружу на телегу и еду с ним до Екатерингофки. Кот, ты со мной.

— А мы? — нахмурился Спица.

— Вы берете пустые волокуши и налегке топаете туда же, спуск там недалеко от Нарвской заставы, обрыв и тропинка есть. Ждете меня у спуска на лед. Перегружаем товар, отпускаем извозчика и дальше уже прем по реке сами.

Я обвел взглядом хмурые лица стаи.

— Как почти дойдем, разделяемся. Я, Кот и Упырь тащим товар к Спиросу. Светим лицами, ведем торг. Васян, Шмыга и Спица, вы отходите в сторону заранее. Пробираетесь задворками, занимаете позицию и прячетесь. Глаз с нас не спускать.

— А если они нахрапом попрут? — хрипло спросил Васян, поглаживая приклад ружья.

— Если Грек отдаст деньги — лежите тихо. Вмешиваетесь только по моему свисту или если сами увидите, что дело свернуло не туда. Начинаете пальбу. Нам нужна суматоха, чтобы вырваться. Завалить всех задачи нет. Усвоили?

Кот судорожно выдохнул облачко пара.

— Поняли, Сеня.

— Сейчас спать, пару часов хоть покемарим.

На остаток ночи все забылись чутким сном. Я проснулся первым и подкинул пару полешек в печку, глянул на часы.

— Время, — захлопнул крышку карманных часов и спрятал их в карман. — Вставай, народ!

Когда парни протерли глаза, я повторил — чтобы точно дошло:

— Васян, Упырь, Шмыга, Спица. Берете волокуши и рвете к Екатерингофке. Ждете нас внизу, на самом льду у спуска, недалеко от кордона, чтобы мы вас точно нашли. Но и глаза не мозольте.

Пацаны тяжело с недосыпа покивали, поднимаясь с пола. И потянулись на улицу, во двор за санками. Мы же с Котом сразу направились в проулок и быстрым шагом выдвинулись в сторону стоянок ломовых извозчиков.

На углу, у закрытой чайной, обнаружилась широкая грузовая телега. Возница, укутанный в безразмерный тулуп, дремал прямо на козлах, уткнувшись носом в воротник. Лошадь меланхолично жевала сено из торбы.

Я подошел вплотную и потряс мужика за плечо.

— Телега нужна. Прямо сейчас. Плачу рубль серебром.

Извозчик встрепенулся, сонно заморгал, но при слове «рубль» его лицо мгновенно приобрело осмысленное выражение. За такие деньги можно было арендовать его вместе с лошадью на весь день.

— Куда ехать, барин? — сипло спросил он, подбирая вожжи.

— На Охту, на бережок, за складами — я покажу. А оттуда к Нарвской заставе. Гони.

К старой посудине Митрича мы подъехали в плотных предрассветных сумерках. Оставив телегу на дороге, мы с Котом спустились к вмерзшему остову, туда, где стояли бочки.

— Вытряхиваем, — скомандовал я, выбивая примерзшую крышку с первой бочки.

Работа закипела в жесточайшем темпе. Мы выхватывали из бочек мешки.

Спустя пятнадцать минут вытащили все. Волочь их по склону наверх оказалось тем еще испытанием. Мышцы спины зашлись тупой болью, сапоги скользили по наледи.

Извозчик подозрительно покосился на тяжелые кули, от которых отчетливо тянуло аптечной карболкой, но промолчал. Серебряный рубль служил отличным кляпом.

Поездка через просыпающийся Петербург вымотала нервы похлеще самой работы. Телега громыхала по мерзлым булыжникам мостовых. Мы миновали Обводный канал, провожая напряженными взглядами редкие патрули городовых.

Условленный спуск к Екатерингофке оказался глухим откосом. Дальше вела дорога прямо к заставе.

— Тпру-у, — извозчик натянул вожжи.

Я спрыгнул на снег, и мы с Котом быстро скинули мешки прямо на дорогу.

— Бывай, отец.

Телега, скрипя несмазанными осями, развернулась и скрылась за поворотом. Как только звук копыт растаял вдали, я подошел к краю обрыва. Внизу на фоне льда небольшой речушки чернели знакомые силуэты и две вытянутые коробки саней-волокуш.

— Вася! Принимай! — негромко крикнул я вниз.

Мы с Котом подхватили первый мешок, раскачали его и швырнули по крутому снежному склону. Холстина с шуршанием заскользила по насту и мягко воткнулась в сугроб у самых ног здоровяка. Следом полетел второй, третий и остальные.

Спустившись следом, мы быстро раскидали груз по санкам. Я подхватил пешню, сжал тяжелый черенок.

— Впрягаемся, — выдохнул я, глядя на дымящие вдали фабричные трубы. — Идем след в след. Ни шагу в сторону.

Спуск на лед прошел гладко. В верховьях Екатерингофка промерзла на совесть, укрывшись плотным снежным панцирем. Мы спустились в русло и двинулись вперед, стараясь держаться в густой тени высоких берегов, вмерзших в лед старых барж и снежного подлеска.

Сначала тащили легко. Цинковые полозья шуршали по насту. Но зима брала свое. Ветер намел на русло сугробы, местами снег доходил до колена, и волокуши безнадежно вязли. Впрягались по очереди. Сначала Васян пер груз, как ломовой конь, затем лямку перехватывал Кот, следом пыхтел Упырь. Остальные толкали сани сзади, упираясь сапогами в скользкую корку. Мороз выжимал легкие, пот заливал глаза, мгновенно остывая на ветру. Мы шли молча, экономя дыхание.

Чем ближе подходили к Тентелевке, тем сильнее менялась река.

Шаг. Жесткий удар железом. Звонкий отскок — идем дальше. Снова удар. Металл с чавканьем пробил рыхлую кашу, и в лунке тотчас запузырилась бурая пена.

— Левее бери! — бросил я через плечо, обходя дымящуюся лужу с бурой пеной. — Тут подмыто!

Тентелевка полностью оправдывала слова Митрича. Настоящая промышленная клоака. Берега терялись за частоколом закопченных труб и кирпичных заборов. Из труб прямо на лед хлестал зловонный кипяток.

Мы уже почти пришли, когда из-под низкого бревенчатого мостка вынырнули тени.

Пять человек. В прожженных искрами ватниках и драных картузах. Местная фабричная пацанва. Лица серые, изможденные. В руках — дубины, железные прутья, у кого-то тускло блеснул кухонный нож. Шакалы, вышедшие на промысел.

Они веером перекрыли узкое русло.

— Тпру-у. — Я поднял руку.

Васян остановился, с хрипом заглатывая стылый воздух. Скинул веревочную лямку с плеча.

Вперед выступил вожак — коренастый парень с изуродованной шрамом губой. Он поиграл тяжелой деревянной киянкой, оценивающе скользя взглядом по нашим груженым волокушам. Добыча казалась ему легкой.

— Шли бы вы отсюда, — сплюнув сквозь зубы бурую слюну, протянул местный. — Оставляйте саночки и чешите обратно. Тут наша вода.

Я не сдвинулся с места. Перехватил древко пешни и посмотрел ему прямо в переносицу. Спокойно. Как на пустое место.

Сзади не раздалось ни звука, но пространство неуловимо изменилось. Васян молча поднял с саней ружье. Его лицо не выражало ничего, кроме глухой скуки. Упырь сделал полшага в сторону, выходя из-за спины Васи, и его длинные пальцы привычно легли на рукоять револьвера в кармане. Кот просто скривил губы в издевательской усмешке.

Вожак был голодным, но не идиотом. Он посмотрел на габариты Васяна и ружье на его плече, перевел взгляд на наши спрятанные в карманах руки и наткнулся на мои пустые глаза.

— Дорогу уступи, — процедил я. — Пока ноги целы.

Тишина длилась несколько секунд. Только шипела химическая пена в соседней полынье.

Вожак еще раз сплюнул. На этот раз — себе под ноги. Коротко дернул подбородком.

Толпа фабричных нехотя расступилась, освобождая узкий проход по крепкому льду. Никто не проронил ни слова.

— Пошел, Вася, — бросил я, не оборачиваясь.

Лязгнул цинк. Волокуши тронулись с места. Мы прошли сквозь строй местных, спиной чувствуя их тяжелые взгляды, но ни один так и не рискнул поднять палку.

Спустя несколько минут мы вытащили волокуши с реки на пологий берег. Тентелевка встретила нас ударом под дых. Воздух здесь имел плотность и вкус: на языке оседала едкая горечь жженого угля, а ноздри обжигал тошнотворный смрад варящегося животного сала и едкой щелочи. Черный дым из десятков кирпичных труб прижимал серое утреннее небо к самой земле. Снег под ногами давно потерял белизну, превратившись в грязную, покрытую слоем сажи корку. Настоящий индустриальный ад.

Оказавшись среди лабиринта глухих заборов, лязгающих механизмов и складов, я остановился. Искать «дом с зеленой крышей» в месте, где все давно покрыто толстым слоем копоти и зимнего налета — гиблое дело.

Из-за угла вырулил сгорбленный мужик в засаленном фартуке, катящий перед собой пустую деревянную бочку. Я шагнул ему наперерез, заступая дорогу.

— Отец, где старая мыловарня? — сунул я в его грязную ладонь гривенник. — При ней еще дом с зеленой крышей должен быть.

Работяга машинально спрятал монету, шмыгнул носом и махнул рукой в сторону узкого проезда между двумя закопченными корпусами.

— Туды чеши. За красным кирпичом пустырь, там и дом твой. Только крыша облезла давно.

Мы двинулись по указанному маршруту. Шум работающих паровых машин постепенно остался позади, уступая место глухой окраинной тишине.

Проезд вывел нас к обширному пустырю. Слева, привалившись к стене сгоревшего фабричного цеха, стояло длинное приземистое строение с широкими двустворчатыми дверьми. Снег на скатах действительно местами обвалился, обнажив выцветшую, шелушащуюся зеленую краску.

Я поднял руку, останавливая народ за массивной кирпичной кучей, скрывавшей нас от окон дома.

— Пришли. Дальше втроем.

Я повернулся к ребятам. Васян тяжело дышал после марш-броска, но глаза смотрели цепко.

— Вася, Шмыга, Спица. Ваша точка здесь. — Я указал на штабеля кирпича, образующие отличный бруствер. Высоко, надежно и весь двор как на ладони. — Занимаете позицию наверху.

Рыжий гигант кивнул, стягивая с плеча лямку волокуш.

— Держите нас в поле зрения каждую секунду. Если я снимаю кепку — это сигнал отхода, значит, сделка сорвалась, но мы расходимся мирно. Если свищу и падаю на снег или мы разбегаемся — Вася, Спица, лупите дуплетом по толпе.

— Понял, Сеня, — глухо отозвался Спица.

— Ну, пошли. Лица сделать каменные.

Мы втроем налегли на тяжи и втащили волокуши в глухой, заваленный строительным мусором и ржавым железом двор.

Впереди чернел тот самый приземистый дом, крыша которого когда-то была выкрашена в зеленый, а теперь щетинилась гнилой дранкой.

Нас уже ждали. На скрипучем крыльце курили двое амбалов. Лица протокольные, плечи необхватные, под сукном явно угадываются контуры тяжелого железа. Заметив нас, один сплюнул в грязный снег и недобро прищурился, перегораживая дорогу, а второй молча толкнул тяжелую входную дверь и скрылся в доме.

Мы остановились посреди двора. Кот нервно переступил с ноги на ногу. Упырь замер долговязым изваянием, намертво спрятав руки в карманы. Я же мысленно прикинул дистанцию до кирпичных штабелей за спиной, где сейчас насмерть вмерзали в свою позицию парни. Идеально. Весь двор как на ладони.

Скрипнули петли. На крыльцо неспешно вышел Спирос.

Грек накинул на плечи пальто с дорогим каракулевым воротником, в его пальцах привычно мелькали янтарные бусины. Щелк-щелк-щелк. За спиной маячил третий подручный — здоровенный, покрытый оспинами бык с косым шрамом через всю щеку.

В голове у меня наконец-то щелкнул последний пазл. Я посмотрел на расслабленного барыгу, вышедшего на морозный воздух как хозяин к крепостным, и мысленно усмехнулся над собственной наивностью. Этот старый интриган специально назначил встречу в этой химической клоаке на окраине. Он понимал, что просто так товар не провезти. Спирос просто сделал нас своими бесплатными мулами, заставив моими же руками протащить через ледяной ад и полицейские кордоны, чтобы получить хабар с доставкой прямо во двор. И посмотреть, справлюсь ли я. Чего стоит мое слово.

— Припозднился ты, зубастый, — хрипло усмехнулся Спирос, останавливая четки и спускаясь по выщербленным ступеням к нашим саням.

— Дороги нынче скользкие, — ровно ответил я. — Принимай товар. — Грек кивнул шрамованному. Тот грузно спрыгнул с крыльца, подошел вплотную к волокушам. Вытащил нож, одним резким движением распорол тугую бечевку на ближайшем мешке и запустил туда лапищу.

В стылый утренний воздух мгновенно ударил ядреный смрад карболки, густо замешанный на запахе навоза.

Спирос поморщился, прикрывая нос рукавом каракуля.

А шрамованный тем временем вытянул на свет божий роскошную, тяжелую шубу из баргузинского соболя. Царский мех, даже примятый и провонявший, переливался на тусклом зимнем свету глубоким, благородным серебром. Глаза амбала жадно блеснули. Он завороженно провел грязной ладонью по нежному ворсу.

— Пфуй, ну и вонь. — Грек брезгливо покачал головой, подходя ближе. — Ты где их держал? В холерном бараке?

Он профессионально перехватил у быка соболя, раздвинул ворс, привычным движением заглянул под подкладку.

— В бочках из-под карболки, чтобы крысы не сожрали твою прибыль, — парировал я.

— Прибыль? — Спирос театрально вздохнул, бросая шубу обратно на сани. — Какая тут прибыль… Мех впитывает запахи. Мне теперь нанимать надежных скорняков, расшивать шелковые подкладки, пересыпать это все ржаными отрубями и вымораживать неделями. Да вы еще и ногами их трамбовали! Ворс на песце заломился. Десять тысяч рублей за всю партию. И скажи спасибо, что я вообще беру это.

Я даже не пошевелился.

— Давай без цыганщины, Спиридон. Тут пятьдесят две шубы. Пять императорских соболей, пятнадцать лесных куниц, чернобурки, бобровые дохи. Розничная цена этого обоза в Гостином дворе куда выше… Тысяч сорок, не меньше.

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию.

— Товар высшей пробы. Город перекрыт фараонами, а я доставил прямо тебе в руки, день в день. Карболка — летучая дрянь, пара дней на хорошем сквозняке на морозе, и запаха не будет, не рассказывай мне сказки. Пятнадцать тысяч. И ни рублем меньше. Иначе я гружу это обратно в сани, найду где сбыть.

Греку товар был нужен позарез. Несколько секунд он сверлил меня хищными маленькими глазками, а потом вдруг расхохотался. Сухо, лающе.

— А ты с яйцами, зубастый. Ладно. Только не пятнадцать, а двенадцать. — И снова пристально на меня посмотрел.

Я замер, обдумывая его предложение.

— Добро, — со вздохом кивнул я.

Он сунул руку за пазуху сюртука и вытащил пухлую пачку бумажных ассигнаций. Ловко, как заправский крупье, отсчитал ровно половину.

— Здесь пять тысяч. Ровно полсотни катеринок. — Спирос бросил пачку сторублевок на сани.

Затем кивнул шрамованному. Тот нехотя вытащил из угла сарая небольшой, перевязанный суровой ниткой холщовый мешочек и с тяжелым, глухим стуком опустил его рядом с деньгами.

Я вопросительно выгнул бровь. Мешочек был размером с два крупных грейпфрута.

— Семь тысяч золотом, — спокойно пояснил Грек. — Около двадцати фунтов рыжья. Слитки, порванные цепи, коронки. Лом, короче.

— Мы договаривались на деньги, Спирос.

— А где я тебе разом двенадцать кусков бумагой нарисую? — Барыга развел руками. — У меня тут не касса банка. Я тебе маляву с адресами московских людей дал? Дал. Вот бери этот лом, вези в Первопрестольную и сдавай. Они тебе это в чистые ассигнации переведут, еще и в наваре останешься.

Вот же ж хитрый сучок, еще и долю за реализацию золота стребует.

Я кивнул Упырю. Тот молча шагнул вперед, сгреб левой рукой пачку катеринок, а правой ухватил мешочек с ломом. От тяжести его плечо заметно просело, но долговязый парень лишь крепче стиснул зубы и отступил за мою спину.

Сделка была закрыта. Пришло время уходить.

Я развернулся к выходу, и в этот момент идеальный механизм дал сбой.

Шрамованный бык, все это время сверливший взглядом царского соболя, вдруг перевел мутные глаза на мешок с золотом в руках Упыря. Жадность — страшная болезнь, и сейчас она сожрала остатки дисциплины.

Он криво ухмыльнулся и посмотрел на Грека.

— Товар хорош, Спирос, — пробасил амбал, поглаживая рукоять ножа. — Но не дохрена ли денег ты этим соплякам отвалил? Дай им по серебряному рублю на пряники…

Голос шрамованного стал низким, рокочущим. Он шагнул вперед, глядя на меня сверху вниз.

— … Пусть порадуются, что кишки им тут не выпустили, да валят в свою подворотню налегке.

Следующий том: https://author.today/work/572365