Дорога охотника 3

Глава 8

Три дня — это серьёзная заявка для человека, который поклялся «хрен я сюда больше вернусь» и даже почти поверил себе. Три дня я честно занимался мирной жизнью: помогал Борову таскать бочки в подвал, чинил какому-то мужику сломанную петлю на калитке, точил ножи для поварихи — за еду, разумеется. Три дня метка покалывала — не сильно, но постоянно, как маленький зудящий комар, которого невозможно прихлопнуть, потому что он внутри черепа. И три ночи подряд мне снилась чёрная вода — неподвижная, гладкая, как зеркало, в которое смотришь и видишь не своё отражение, а что-то другое. Что-то, что смотрит в ответ.

На четвёртый день я проснулся, собрал мешок и пошёл к Рыжим холмам. Не потому что хотел. Не потому что метка заставила — она, вообще-то, слегка утихла, словно знала, что я уже принял решение, и теперь можно расслабиться. Я пошёл потому, что Горту нужно было ещё шестьдесят кило руды, а мне нужно было работать в кузнице, а для этого нужна руда, а руда — в шахте. Логика, экономика, здравый смысл. Никакого мистического влияния. Абсолютно точно.

Дорогу я уже знал, так что дошёл быстрее — часа за четыре вместо прежних пяти до места привала, там сделал паузу, съел мяса. Чтоб не терять навык, разбил полноценный лагерь: соорудил шалашик, развёл скрытый костёр в углублении, натаскал лапника для постели. На вычисленной поиском следа заячьей тропе поставил простенькие силки. Что бы успокоить скребущееся нечто в душе — соорудил сигнальный периметр вокруг лагеря. И пару растяжек из гибкого кустарника с кольями.

Ловчую яму копать не стал, хотя и было желание.

Ничего из этого — кроме силков — к счастью, не пригодилось. Попавшийся в ловушку заяц был распотрошён, запечён и частично съеден, а я продолжил дорогу.

Рыжие холмы выглядели так же, как и в прошлый визит: рыжие, невысокие, поросшие чахлым кустарником. Вход в шахту — тёмный прямоугольник в склоне, деревянная крепь потемнела от времени, но держалась. Меловые метки на стенах были на месте — мои, из прошлого визита. Стрелки, указывающие к выходу, так же присутствовали. На всякий случай по максимуму изучил окрестности: никаких новых следов, никаких признаков присутствия кого-либо ещё.

Зажёг факел. Вошёл. Знакомый запах — сырость, камень, железо. И что-то ещё, на самой границе восприятия, чужое и неприятное, но уже привычное — странно, как быстро привыкаешь к странному. Спустился до первой рабочей зоны — минут пятнадцать неспешным шагом, в этот раз решил не углубляться, не тратить время. Руда лежала там, где и должна была: куски породы с тёмными прожилками, разбросанные по полу выработки. Начал собирать. Монотонная, тупая работа: нагнулся — подобрал — оценил — в мешок или в сторону. Мышцы работали на автомате, мозг отключился, и это было… хорошо. Спокойно. Как медитация, только ещё и чем-то полезным занят.

За два часа набил мешок доверху, и ещё половину в другой — килограммов под тридцать, в полтора раза больше, чем в прошлый раз. Мог бы унести ещё больше, но шестичасовой марш с таким грузом — это уже не прогулка, это уже кросс с полной выкладкой. Хватит, и мне, и кузнецу. Закинул мешок на плечи, поправил лямки. Посмотрел в сторону дальнего прохода — того, что вёл глубже, к развилке, к руинам…

Стоп. Какие руины? Откуда я знаю про руины? Помню? Получается… Херня получается.

Нахмурился. Попытался восстановить в памяти прошлый визит. Спустился, нашёл руду, собрал… Что-то ещё было? Бумаги. Точно, бумаги — записи шахтёров. Это помню. А дальше? Пролом в стене, коридор с символами… Или это мне приснилось? Грань между воспоминанием и сном расплывалась, как акварель под дождём.

Ладно. Не важно. Руда есть, задача выполнена, пора наверх.

Развернулся и пошёл к выходу.

Горт принял вторую партию руды с выражением лица, которое у нормального человека означало бы сдержанное одобрение, а у Горта — что он не собирается немедленно послать тебя нахер.

— Похуже, чем прошлый раз, но сойдёт, — буркнул он, взвешивая мешок на руке. — Ещё столько же, и можно начинать плавить первую партию.

— Будет. — Я вытер пот со лба. — Кузницу когда откроешь?

— Завтра. Утром. Если руда будет — работай. Горн справа, инструмент на стене, материал в ящиках. Испортишь что — плати.

Вечером, в «Трёх дубах», я разложил на столе бумаги из шахты и перечитал. Шесть записей, последняя — оборванная, написанная чужой дрожащей рукой. «Не успели.» Не успели что — обрушить проход? Не успели убежать? И вот я, такой умный, хожу туда за рудой. С другой стороны, два раза уже сходил, полёт нормальный.

Боров подсел, как обычно — без приглашения, с кружкой в руке.

— Шахта? — спросил он, кивнув на бумаги.

— Она самая.

— И что там?

— Руда. Темнота. Тишина. Ничего особенного.

Это было правдой. Насколько я помнил — ничего особенного. Странное ощущение, что я что-то упускаю, но конкретного — ничего.

— Мгм, — Боров отхлебнул из кружки. — Ну, смотри. Те, кто до тебя туда лазил, тоже поначалу ничего особенного не находили.

На следующее утро я впервые встал к горну. Горт, надо отдать ему должное, не мешал — только иногда проходил мимо, бросал взгляд на мою работу и многозначительно хмыкал. Хмыканье было демонстративным, но расшифровке не поддавалось.

Первая плавка — пробная. Загрузил руду в тигель, раздул горн мехами до нужной температуры. «Оценка материалов» подсказывала: руда хорошая, но с примесями, нужна тщательная очистка. «Понимание» добавляло: температура должна быть выше, чем для обычного железа — эта руда плотнее, минералы сцеплены крепко.

Ковал. Плавил. Вычищал шлак. Снова плавил. Руки делали работу почти автоматически — система направляла движения, подсказывала нюансы, которые обычный подмастерье осваивал бы годами. Когда из тигля потёк первый чистый металл — тёмный, с красноватым отливом, тяжёлый, — я почувствовал то самое удовлетворение, которое бывает только от работы руками. Создал. Из камня — металл. Из хаоса — порядок.

К вечеру у меня была первая заготовка — небольшой слиток, граммов пятьсот. Чистый, плотный, хорошего качества. Горт взглянул, повертел в руках, положил обратно. Ничего не сказал, но и не хмыкнул. Прогресс.

На второй день занялся, собственно, тем, для чего я всё это и замутил. Начал с простого — наконечники для болтов, простенькие заготовки, мелкая фурнитура. Каждое изделие — упражнение, каждый удар молотом — шаг к совершенству. К обеду руки гудели, спина ныла, а я был счастлив, как идиот.

НАВЫК ПОВЫШЕН: РЕМЕСЛО УР. 14 → УР. 15

НАВЫК ПОЛУЧЕН: ИНТУИЦИЯ МАСТЕРА

Вы интуитивно понимаете структуру любого вещества, с которым работаете — его сильные и слабые стороны, скрытый потенциал и оптимальные методы обработки. Скорость крафта увеличена. Качество изделий значительно повышено.

Перк ощущался не как новое знание, а как… расширение восприятия. Словно всю жизнь смотрел на мир одним глазом, а теперь открыл второй. Металл в руках стал… другим. Живым. Я чувствовал его кристаллическую структуру, напряжения в решётке, точки, где один удар молотом даст максимальный эффект.

На пробу сделал нож — получилось ощутимо красивее, чем раньше, практически настоящий клинок — прямой, с едва заметным изгибом к острию. Горт взял, осмотрел, поскрёб ногтем лезвие. Молча положил обратно. Даже не сказал, что говно.

Через три дня работы в кузнице у меня закончилась руда. Вернее — закончился мой запас; Горт свою долю считал отдельно и делиться не собирался. Значит, предстоит ещё одна ходка. Пошёл с утра. Погода испортилась — низкие облака, мелкий дождь, промозглый ветер. Идеальная погода, чтобы лезть под землю, да. Добрался до шахты к следующему полудню. Вошёл. Факел, мел, мешок. Скучно, муторно как-то, но нужно. Спустился до первой рабочей зоны. Руды осталось мало — я уже выбрал самые доступные куски. Нужно было идти глубже, ко второй зоне, которую я видел, но не разрабатывал. Или… нет. В прошлый раз я пошёл ко второй, но не дошёл? Или дошёл? Воспоминания были мутными, как вода в луже после дождя.

Пошёл глубже, а куда деваться. Тоннель сужался, потолок понижался, пришлось пригнуться. Меловые стрелки на стенах — мои, но некоторые выглядели… свежими? Как будто я рисовал их недавно. Странно. Или не странно. Может, мел просто хорошо сохраняется в сухом воздухе. Вторая рабочая зона оказалась богаче первой — здесь руда шла жилами, тёмными прожилками в серой породе, плотная, тяжёлая, с характерным блеском. «Интуиция мастера» подсказывала: качество выше, чем наверху, железо чище, примесей меньше. Горт обрадуется. Ну, насколько Горт вообще умеет радоваться.

Приступил к добыче. Кувалда, зубило, рычаг — инструменты привычные, откалывал куски, оценивал, складывал. Работа шла быстрее, чем в первый раз, — новый перк помогал находить оптимальные точки для удара, и порода раскалывалась почти без усилий. Через час мешок был полон. Тридцать кило, не меньше. Хорошая добыча.

Но… ноги не хотели идти к выходу. Тело само развернулось к дальнему проходу — тому, что уходил ещё глубже. Оттуда тянуло холодом и тем самым запахом — чужим, минеральным, ни на что не похожим. Метка на лбу проснулась, тёплое покалывание усилилось. Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Факел выхватывал из темноты стены тоннеля — здесь они были другими, не грубо вырубленными, а гладкими, обработанными. Знакомые. Я ведь здесь уже был? Или не был? Охотничий инстинкт молчал. Ни одной живой сигнатуры в радиусе ста пятидесяти метров. Абсолютная, мёртвая тишина — ни капели, ни шороха, ни дуновения воздуха. Только стук моего сердца и потрескивание факела.

Я шёл. Минуту, две, пять. Тоннель плавно поворачивал, уходя вниз. Стены стали тёмными, почти чёрными, с тусклым маслянистым блеском. На них проступали узоры — геометрические, повторяющиеся, неприятные для глаза. Круги, линии, фигуры, которые не хотелось рассматривать слишком внимательно. Нехорошее чувство поцарапалось в мозг, я замедлил шаг, сконцентрировался. Тело автоматически перешло в режим скрытного передвижения — каждый шаг просчитывался, контроль дыхания, минимум звуков…

Кстати, о звуках…

Тот самый. Шшшрк. Шшшрк. Шшшрк.

Из… глубины, да. Далеко, вроде бы, но явно ближе, чем хотелось. Что-то тяжёлое перемещалось по каменному полу, медленно, размеренно и ритмично, как маятник часов. Или как дыхание чего-то огромного. Охотничий инстинкт молчал. Чувство опасности молчало. Ничего живого в окрестностях не было. А звук — был.

Я вжался в стену, погасил факел. Темнота обняла, как ледяное одеяло, зрение бесполезно, остался только слух — и он работал на полную.

Шшшрк. Шшшрк. Ближе. Ещё ближе.

И — другой звук, тихий, на самой грани восприятия. Как будто… голос? Нет, не голос. Вибрация. Низкая, утробная, от которой зубы заныли, а внутренности скрутились в узел. Инфразвук? Возможно. Или что-то, для чего нет названия. Метка вспыхнула жаром. Больно. Впервые — по-настоящему больно. Как раскалённый гвоздь, вбитый прямо в душу.

НАВЫК ПОВЫШЕН: СКРЫТНОСТЬ УР. 10 → УР. 11

Звук прекратился. Резко, как отрезало. Тишина вернулась — абсолютная, ватная, давящая на уши.

Я стоял, вжавшись в стену, минуту. Две. Пять. Ничего. Молчание.

Медленно, осторожно, зажёг новый факел. Свет показался ослепительным после кромешной темноты. Осмотрелся. Тоннель был пуст. Пол — чистый, без следов, без царапин, как будто ничего здесь не было.

Или как будто то, что здесь было, не оставляет следов.

Развернулся. Пошёл назад. Быстро, но контролируя шаг — не бежать, не бежать, сохранять спокойствие. Прошёл мимо выемки руды, подхватил мешок с лутом, двинулся к выходу. Поднялся по пологому тоннелю, увидел свет — серый, дождливый, такой прекрасный. Выбрался. Сел на мокрый камень. Закрыл глаза.

Что-то не спокойно, хотя обычный поход в шахту… вроде бы. Или что-то было?

ТАк, давай по порядку.

Я спустился за рудой. Собрал. Пошёл к выходу. Всё? Кажется, всё. Что-то ещё было, какое-то ощущение… что-то в голове покалывало, от перепада давления, или от недостатка воздуха… и скрытность прокачалась, от чего бы? Наверное, крался по тоннелю, боялся обвала. Да, логично. Обвалы в заброшенных шахтах — обычное дело, недаром тут когда-то вся смена погибла.

Взвалил мешок на плечи и зашагал к Перепутью.

Сходил в шахту ещё пару раз, каждые три-четыре дня. Часть руды передавал Горту, часть плавил сам. Металл сразу пускал в работу, готовые изделия — в основном на продажу.

Ножи уходили первыми — охотникам, стражникам, торговцам. Качество, которое давала «интуиция мастера», было вполне на уровне местного стандарта. Горт смотрел на мои изделия с выражением человека, который не может решить — восхищаться или ревновать. Выбрал третий вариант: делать вид, что не замечает.

Потом пошли наконечники для стрел и болтов — партиями, по два-три десятка. Охотники из Перепутья готовы были брать даже посредственно, а уж когда я набил руку, спрос рванул вверх. Логично — когда от точности выстрела зависит, кто кого сожрёт, экономить на боеприпасах как-то не хочется. Мелочёвка тоже нашла своих покупателей: петли, скобы, крючья, простенький инструмент. Перепутье было посёлком, где всё ржавело, ломалось и изнашивалось быстрее, чем производилось, так что спрос на металлоизделия был стабильный.

Кузнец явно был не против — да и с чего бы ему быть против, поставки руды и четверть от выручки на дороге не валяются. Велимир — староста — заходил дважды. Первый раз — молча посмотрел, ушёл. Второй раз — купил набор скоб для ремонта частокола и спросил, надолго ли я в посёлке.

— Пока не выгонят, — ответил я.

Он хмыкнул — одобрительно или нет, непонятно — и ушёл с покупкой. Но скобы были поставлены в тот же день, что я счёл за комплимент.

Лиса тоже появлялась периодически — мелькала на краю зрения, как кошка в переулке. Не подходила, не заговаривала. Просто была. Наблюдала. Профессиональный интерес или что-то личное — хер поймёшь.

А шахта…

Каждый спуск был похож на предыдущий. Спустился, собрал руду, поднялся. Иногда я уходил глубже, чем планировал, — ноги сами несли, тело двигалось на автопилоте, а мозг… мозг словно засыпал. Я приходил в себя на полпути к выходу, с полным мешком руды и смутным ощущением, что пропустил что-то важное. Как будто вырезали кусок из фильма — только что был в первом зале, и вот уже на подъёме, а между — провал.

Странно? Да. Тревожно? Тоже да. Но руда была хорошей, скрытность росла, а деньги капали. А провалы в памяти… ну, мало ли. Я не высыпаюсь, факт. Сны. Каждую чёртову ночь — чёрная вода, и голос, который больше не говорил словами, а просто… присутствовал. Давил. Ждал.

Это было после четвёртого спуска. Или пятого — я уже сбился со счёта. Скрытность прокачалась от чего-то, что происходило в шахте, — от чего-то, что я не помнил. Система посчитала, что я успешно скрывался от серьёзной угрозы.

НАВЫК ПОВЫШЕН: СКРЫТНОСТЬ УР. 11 → УР. 12

НАВЫК ПОЛУЧЕН: ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

При активации вы становитесь полностью невидимым на короткое время — свет огибает ваше тело, звуки поглощаются, даже запах исчезает. Эффект длится до тридцати секунд и требует полной концентрации. Я стоял у входа в шахту, читая системное сообщение, и руки у меня не тряслись. Впервые после спуска — не тряслись. Вместо этого — спокойствие. Холодное, ясное, как горный ручей.

Тот самый ваниш. Тридцать секунд — немного, но в бою или при бегстве — целая вечность. Хорошо, просто замечательно даже.

Вот только один интересный вопрос: от кого — или от чего — я скрывался там, внизу, чтобы заработать этот перк? Что бы я ни делал там, внизу, — это было серьёзно. Достаточно серьёзно, чтобы Система сочла мою скрытность протестированной в экстремальных условиях. Дважды.

И я — не — помнил.

Попробовал вести записи. Перед спуском писал: «Иду в шахту. Не заходить дальше второй зоны.» Возвращался, читал записку. Перечитывал. Ниже было дописано моим почерком: «Третья зона. Чистая. Стены гладкие. Тихо.» Третья зона? Какая, блядь, третья зона? Я не помнил, чтобы писал это. Но почерк — мой. Однозначно мой. Стало страшно. Пока что без паники, рациональным таким страхом, который не парализует, а наоборот, не заставляет бежать, а просто сидит внутри и задаёт неудобные вопросы. Что происходит с памятью? Что еще ты не помнишь? И — самый главный — что ты делаешь там, внизу, пока не помнишь?

На какой-то там по счёту спуск я обнаружил на своих сапогах странный налёт. Чёрный, маслянистый, с тусклым отблеском. Не грязь, не сажа, не ржавчина. Что-то другое. Потрогал пальцем — холодное, скользкое, без запаха. Попытался стереть — размазалось, но не сошло.

«Оценка материалов» показала: Неизвестное вещество. Минеральная основа, органические включения. Происхождение: неопределимо.

Сразу понятнее стало, спасибо.

Стоял у входа в шахту, смотрел на свои сапоги и пытался вспомнить. Провал. Спустился, собрал руду… и дальше — ничего. Как будто кто-то аккуратно вырезал два часа из моей жизни, не оставив даже монтажных склеек.

— Ты дерьмово выглядишь, — сказал как-то Боров, когда я спустился к нему позавтракать.

— Спасибо, утешил.

— Серьёзно. Круги под глазами, как у енота. Спишь вообще?

— Сплю.

— Врёшь.

Вру. Не сплю — проваливаюсь в черноту, где нет снов, только голос и вода. Просыпаюсь разбитым, с привкусом железа во рту и мокрой подушкой. И каждое утро — записка от себя, написанная почерком, который мой, но каким-то другим. Более уверенным. Более ровным. Как будто тот, кто писал, не боялся вообще ничего.

Восьмой спуск. Или девятый — счёт окончательно потерян… тем более, что их же было всего три… или нет? Я привязал к запястью верёвку, второй конец закрепил у входа. Если я не помню, куда хожу — пусть хотя бы верёвка покажет, как далеко. Спустился. Собрал руду. И дальше — знакомое ощущение, словно кто-то мягко выключает свет в комнате сознания. Не сон, не обморок, просто тишина. Мысли стихают, тело продолжает двигаться, а разум отступает куда-то вглубь, как зритель, который встал и ушёл из зала, пока фильм ещё идёт.

Очнулся у входа. Мешок полон, руда — отличного качества, такой я раньше не видел. Тёмная, плотная, с красноватым отливом. Откуда? С какой глубины? Верёвка была размотана полностью. Все пятьдесят метров. И на конце — обрезана. Аккуратно, ножом. Моим ножом. Я обрезал верёвку, пока был… там. Сам. Сознательно. Чтобы пойти дальше.