Бесчувственный. Ответишь за все

49

Влажное полотенце тяжелым грузом лежит на моих плечах, впитывая влагу с длинных распущенных волос. Я выхожу из ванной, закутанная в мягкий халат, и замираю на пороге.

Бестужев лежит на кровати. Его взгляд устремлен в потолок, а в тишине комнаты стоит лишь ровный гул города за стеклом.

С момента нашего возвращения с безумного свидания он удивительно молчалив. Это молчание густое, как смола, и такое же непредсказуемое. Под ним может скрываться как штиль, так и подготовка к новой буре.

Я промакиваю пряди, садясь на край матраса, и чувствую, как по спине бегут мурашки. Не от холода, а от напряжения. Как начать этот разговор? Как просить о милости у человека, который еще вчера мог разбить меня на части одним словом?

Всё дело в том, что в его молчании может скрываться что угодно. Да, сейчас он кажется спокойным, почти... человечным. Но я-то знаю, какая бездна таится за этой внешней невозмутимостью. Если раньше его глаза напоминали бурю, готовую все снести на своем пути, то сейчас в них стоит штиль. Та самая обманчиво-мирная гладь Тихого океана, которая в любой миг может породить смертоносную волну и смыть меня в небытие.

Я не верю в то, что произошло сегодня. В то, как он поставил меня перед фактом. «Мы встречаемся». Эти слова все еще горят в моем сознании, обжигая и даря странное, пьянящее головокружение.

Противоречия рвут сознание в клочья, ведь я помню его слова, сказанные с ледяным презрением: что отношения между оборотнем и человеком невозможны, что мы — лишь удобный инструмент для удовлетворения потребностей. Что люди хуже плесени. Именно поэтому его нынешнее поведение кажется мне таким нелогичным, таким странным.

Неужели это какая-то новая, изощренная игра? Поднять повыше, чтобы потом больнее швырнуть оземь?

Я не доверяю ему до конца. Не могу. Все его поступки, вся причиненная боль, все унизительные слова — я не могу стереть их из памяти. И все же... они словно слегка затираются, тускнеют, когда я нахожусь рядом с ним в такие вот тихие, спокойные мгновения. Я настолько глубоко ухожу в свои мысли, что не замечаю, как из моих ослабевших пальцев выскальзывает полотенце.

А потом спину обжигает прикосновение. Теплое, твердое. Его бедра смыкаются по бокам от моих, сковывая, а мощная грудь прижимается к моей спине. Он сидит сзади, и его сильные пальцы, что могут ломать и калечить, — с удивительной аккуратностью вплетаются в мои влажные волосы. Он принимается распутывать спутанные пряди, сжимая их полотенцем с сосредоточенным молчанием.

Ощущения настолько приятные, так расслабляющие, что я невольно расслабляю шею и откидываю голову назад, давая ему больше доступа, едва сдерживая мурлыкающий звук удовольствия, готовый вырваться из горла. Это та самая, трепетная нежность, в которую я все еще не могу поверить.

— Ты хочешь что-то сказать? — его голос звучит прямо у моего уха, вкрадчивый и низкий.

Одной рукой он продолжает свой гипнотизирующий массаж головы, а пальцы другой медленно, почти невесомо, спускают ткань халата с моего плеча, обнажая кожу для прикосновения прохладного воздуха.

Я сглатываю, собираясь с духом. Голос звучит тише, чем я хочу.

— Да... Я маме обещала, что приеду к ней на выходные.

В следующее мгновение мир переворачивается. Он движется с такой звериной скоростью, что я не успеваю моргнуть. Моя спина мягко вдавливается в матрас, а над собой я вижу его. Сириус нависает надо мной, его тело прижимает меня, а взгляд, еще секунду назад казавшийся спокойным, снова становится ледяным и пронзительным. Он изучает мое лицо, выискивая ложь.

Он наклоняется ниже, его губы оказываются в сантиметре от моих. Сердце бешено колотится, сбивая дыхание. От его внезапной перемены, от этого взгляда, в котором снова пляшут знакомые чертики.

— А ты не потому, что твоя подружка в город возвращается, хочешь к маме уехать?

Его слова бьют, как обухом по голове, и мгновенно сбрасывают остатки оцепенения, возвращая к суровой реальности.

Мира? Возвращается?

Я уставляюсь на него, широко раскрывая глаза.

— Не знала? — Он коротко, беззвучно хмыкает. — Судя по твоему взгляду и реакции, ты не в курсе.

Я качаю головой, чувствуя, как в груди защемляет.

— Нет... Она не говорила, что приедет.

Почему? Почему она мне ничего не сказала? Хотела сделать сюрприз? Или... или она мне больше не доверяет? Может, она боится, что я уже на стороне Бестужева? Что я стала его?

Горький комок подкатывает к горлу. Ответ может дать только сама Мира.

Сириус следит за сменой моих эмоций, его взгляд становится пристальным, аналитическим. Пальцы все так же властно держат мой подбородок, не давая отвести взгляд.

— Ты хочешь поехать к маме на все выходные? — тихо, почти шепотом, спрашивает он.

Я несмело киваю, чувствуя, как внутри все сжимается от страха. Я боюсь, что он попросит что-то взамен. Как в тот раз с телефоном. Пусть в итоге он вернул его без условий, тот старый страх, отпечатавшийся в подкорке, все еще жив.

Но он ведет себя совершенно иначе. Его губы трогает та самая, знакомая, порочная усмешка, но в глазах нет жестокости. Он коротко, почти по-домашнему, чмокает меня в губы.

— Хорошо. Я отвезу тебя к ней завтра утром и заберу в воскресенье в обед. Ты можешь побыть с мамой. Но при одном условии: ты будешь постоянно на связи.

Я уставляюсь на него, не веря своим ушам. Это слишком просто. Слишком... нормально.

А он, не добавляя больше ничего, заваливается рядом, набок. Его рука, сильная и теплая, скользит под мою талию, и он притягивает меня к себе так, что моя голова падает на его плечо, а щека прижимается к его груди. Я слышу ровный, мощный стук его сердца.

Что с ним происходит?

Ответа я не знаю. Но знаю одно: впервые за все время, проведенное с ним, в этой тишине, под мерный ритм его сердца, я чувствую нечто, отдаленно напоминающее спокойствие. Словно все страхи и тревоги на мгновение отступают, оставляя после себя лишь усталость и странную, зыбкую надежду.

Может быть, он правда изменился? Может быть, эти отношения — не игра?

И пока его пальцы медленно водят по моей спине через ткань халата, я позволяю себе на минутку закрыть глаза и просто почувствовать это хрупкое, почти нереальное затишье.

— Ох, Агата, я так рада, что ты приехала! Когда мы в последний раз сидели вот так на кухне, как мама и дочка?

Я сижу на кухне, забравшись с ногами на старое кресло, и смотрю, как мама увлеченно переворачивает блины на сковородке, подкидывая их, тут же берет в руки вилку с насаженным кусочком сливочного масла и обмазывает уже снятые с огня горячие блины. На всю кухню стоит запах. Сладкий, ванильный, жирный. Знакомый с самого детства. Я обожаю мамины блины, безумно их люблю.

А мама не очень любила их готовить, потому что, как она говорила, возиться долго, а съедаются быстро. К тому же, она — перфекционист до костей. Ей нужны были исключительно тоненькие и кружевные блины, чтоб как ажурные салфеточки, и желательно все в масле и со сметаной. Дедушка такие тоже любил.

Бестужев, как и обещал, привез меня утром с портфелем к маме. И прежде, чем я вышла, он опять спросил: «Ты ничего не забыла, Агата?» Я повернулась и, не успев ничего сказать, получила легкий поцелуй в губы. До чего же непривычно. Пожала ему, хороших выходных... и убежала к маме, надеясь, что она не ждала около окна.

Я все еще напряжена. Все еще жду, что он в один простой момент взорвется и скажет: «Ты действительно в это поверила? Зверушка, ты в своем уме?» Мне кажется, что это разобьет меня на части. Я ведь действительно поверила. И сейчас верю.

И это поражает меня до глубины души. То, как мое сердце начинает биться от одного его жаркого взгляда. Как я уснула, так и не сняв халат, а проснулась обнаженной, прижатой к нему. Но он не стал ко мне приставать. Обнял, потрогал... и я чувствовала, как он возбужден. Но он не тронул меня. Поцеловал — да. Но, между нами, ничего такого не было. Хотя его возбуждение выдавало все его мысли и желание с головой. Но он не взял. Не тронул. Это окончательно разорвало все шаблоны.

Я отвлекаюсь от мыслей, слыша мамин голос:

— Ну, Агаточка, расскажи, как учеба? Расскажи мне всё, у вас там в институте всё в порядке? Слышала, скандал какой-то был с девочкой и этим... как его... — она пощелкала пальцами в воздухе, задумываясь, а потом произнесла: — А, точно! Парнишка-оборотень, Медведь. Мори. Скандал какой-то был очень сильный. Девчушка арбитрам нажаловалась, вроде как он ее насильничал...

Мама все кидает намеки. Пытается выяснить. Явно не про Лизу и ее отношения с Брандом Мори. Пытается выяснить, не приставал ли ко мне кто из оборотней.

Ох, мама, если бы ты знала. Но нет. Мама об этом не узнает. Никогда. Не узнает о том, что меня связывает с Сириусом Бестужевым.

Я прочищаю горло, отпивая чай, и произношу:

— Да, я тоже слышала эту историю. Если честно, мам, не углублялась. Я достаточно много пропустила, когда болела, и единственное, чем забита моя голова, это учебой.

Вру. Вру безбожно. Но выбора другого нет. Не рассказать же ей правду. Она кивает на мои слова, но все равно кидает на меня странные взгляды. А потом вдруг произносит:

— А мальчик у тебя никакой не появился? Может, общаешься с кем-нибудь? У Миры, у твоей, как дела? А ведь вы с тобой в одном институте учитесь и общаетесь?

Тяжело выдыхая, я произношу:

— Мира переехала с семьей. Ну, вроде как скоро должна приехать обратно. Не знаю, пока не списывалась с ней. Может, напишу ей сегодня. Мы стали реже общаться.

И это правда. Наша такая крепкая дружба казалось, разбивается на осколки. От тех событий, что происходят в моей жизни, и в ее тоже. Интересно, как там Владлен? Он добился очень хороших высот. Если сейчас он станет альфой другого клана, он будет на одной ступеньке с Бестужевым.

Мы проговариваем с ней до обеда, а потом мама засобиралась на почту — ей должна была прийти посылка. Я хотела прогуляться с ней, но она сказала, что сейчас вернется. Я пожала плечами и зашла в свою старую комнату. Оглядываю ее, ложусь на свою кровать.

Все здесь такое знакомое и одновременно уже далекое. Комната моего детства. Здесь я выросла. Она была моей с 10 лет. Своя собственная комната. Я знала, что у многих детей этого не было, и была благодарна судьбе за то, что не оказалась в детском доме. Там бы мне пришлось тяжело.

Навряд ли кто-то бы возился со мной. Навряд ли бы кто-то заботился обо мне так, как это делала мама. И навряд ли с моим характером я бы когда-нибудь завела друзей.

До сих пор не дает покоя то, что мы выяснили с Сириусом о моем шраме на спине. Интересно, все же, если удастся удалить часть кожи, вернутся ли ко мне воспоминания? Я до сих пор не понимаю, зачем обычному человеческому ребенку делать такую процедуру.

Ведь и правда, я помню, как тяжело мне было в то время. Как я рыдала от боли, как будто мне спину разрывали, словно ножами резали. Как у меня от слез болела голова, как шла кровь из носа, потому что я не могла успокоиться. Как мне тяжело было даже говорить — мой рот словно не открывался. Боль в голове и во всем теле была просто адская. Меня лечили и не могли вылечить, пока спина не зажила. Это было самое тяжелое время из того, что я помню.

Вот бы вспомнить, что было до этого.

Больше всего, конечно, я хочу вспомнить своих настоящих родителей. И безусловно люблю маму — ведь она вырастила меня, она была прекрасной женщиной. Но я хочу знать, кто я, откуда я. На подкорке чувствую, что знание не принесет мне успокоение. Но не иметь памяти было еще хуже, чем знать правду. Это как болеть и бояться пойти в больницу и узнать свой диагноз. Лучше знать всё.

Телефон в кармане джинс вибрирует. Я тут же вытаскиваю его. Вдруг это Сириус? Я жду его СМС. Жду без страха, что вот, он напишет, я не отвечу, и он приедет и заберет меня. Нет. В душе почему-то не было этого. Было желание, чтоб он мне написал. Спросил, всё ли хорошо.

Я дура.

Но СМС был не от Сириуса. Писала Мира.

«Привет, ты где? В общежитии тебя нет. Ответь, пожалуйста, это очень важно.»

Я хмурюсь и пишу в ответ:

«Привет. Я у мамы.»

СМС прилетает незамедлительно.

«Скоро буду. Минут через 10. Выйди на улицу, нужно поговорить.»

Я сажусь на кровати, нахмурившись. Подхожу к окну, потом понимаю, что 10 минут еще не прошли, и иду собираться. Выйду пораньше, постою на улице, подышу морозным воздухом. Сердце бьется быстро. В груди сидит странная тревога. Пальцы покалывает, и они подрагивают. Натягиваю куртку и ботинки, хватаю ключи.

Когда я выхожу из подъезда, вздрагиваю. Рядом была припаркована машина, и рядом с ней стояли Владлен и Мира.

А он-то что здесь забыл? — промелькивает мысль в голове.

И Мира срывается с места, кидаясь в мои объятия.

— Агата! С тобой всё хорошо?

Я нахмуриваюсь и спрашиваю:

— О чем ты?

Она смотрит на меня, в ее глазах стоят слезы, и произносит:

— Ну, как? Арбитры начинают шерстить активно. Вон, Лиза подняла такую волну. Наследника Медведей оштрафовали на огромную сумму. Поставили запрет к девчонке подходить. А ты... ну, с Бестужевым же... Ты не думала, что им тоже можно сказать об этом происшествии, и тебя отгородят от него? Он больше не сможет к тебе подойти...

А я смотрю на нее и не знаю, как ей сказать, что у нас с ним уже все нормально. Сердце стучит где то в горле отдаваясь шумом в ушах когда я поднимаю взгляд и тону в алом мареве. Владлен. В глазах не было ничего доброжелательного. Он втягивает носом воздухи по волчьи оскаливаясь смотрит мне в душу.

— Почему ты отклонила документы, которые я отправил тебе? Тебе так понравилось перед Бестужевым ноги раздвигать, что ты забыла о законах и своей безопасности?