Бесчувственный. Ответишь за все

40

— Ну-ка, повтори, зверушка, — его голос был тихим, шепотом, полным смертоносной мягкости. — Куда ты там собралась?

Тишина в его квартире, и без того густая, сгустилась окончательно, словно вобрав в себя этот вопрос и наполнив им каждый уголок. Я стояла, вжавшись в косяк двери, и чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. Но под этим страхом, глубже, закипала та самая ярость, что копилась все эти дни. Унизительные, страшные, запутанные дни.

— Я сказала, что уйду! — выдохнула я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул. — И что пойду в полицию. И расскажу всё.

Он выпрямился и отступил. Но давление его ауры лишь возросло.

— Полиция, — произнес он, растягивая слово. — И что ты им расскажешь? Что я держу тебя здесь против твоей воли? — Он медленно обошел меня, вынуждая развернуться и не выпуская из ледяного прицела своего взгляда. — У тебя нет доказательств. Одно твое слово против моего. И поверь, — он остановился прямо передо мной, — мое слово значит все.

Отчаяние, острое и беспомощное, сжало горло. Он был прав. Он всегда был прав в этом.

— Тогда… тогда я просто уйду! Исчезну! — это прозвучало как детский лепет, и я это понимала.

— К маме? — один-единственный вопрос, вонзившийся как нож.

— Дай мне мой телефон, — прошептала я, и в голосе снова появилась мольба. — Пожалуйста, Сириус. Просто телефон. Мама… она сходит с ума.

Он смотрел на меня, и в его глазах что-то промелькнуло — не победа, а скорее холодное любопытство.

— И что ты ей скажешь? — спросил он, скрестив руки на груди. — Придумаешь сказку о том, как «простудилась»?

— Зачем ты это делаешь? — голос сорвался, и по щекам, наконец, потекли предательские слезы. — Что тебе от меня нужно? Почему ты не можешь просто отпустить меня?

Он шагнул вперед, и его пальцы коснулись моей щеки, смахнув слезу. Прикосновение было обжигающе-нежным, контрастируя с жестокостью его слов.

— Я уже отвечал на этот вопрос. Ты моя. А то, что мое, никуда не уходит. Принимаешь это и твоя жизнь здесь может быть вполне сносной. Борешься и будешь получать только боль. Выбор за тобой, зверушка.

С этими словами он развернулся и снова направился к своему столу, как будто наш разговор был исчерпан. Его спина, широкая и неприступная, была таким же окончательным ответом, как и его слова.

— Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, СИРИУС БЕСТУЖЕВ!

Он развернулся, а кинул меня прищуренным довольным взглядом. Его губы тронула та самая порочная усмешка. — Это уже прогресс, зверушка. Ненависть это хоть что-то. Это куда лучше твоего жалкого страха. А теперь иди в свою комнату. Надоели твои истерики.

С громким рыданием, которое я больше не могла сдержать, я побежала в свою комнату, захлопнув дверь так, что стеклянная вставка задрожала.

Я рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и дала волю слезам. Они были горькими, солеными, полными ярости и отчаяния. Как он смеет? Как он смеет так со мной обращаться?

Вдруг я почувствовала знакомое теплое прикосновение. Пушок. Огромный белый пес бесшумно подошел к кровати и устроил свою мохнатую голову у меня на коленях. Я обвила его шею руками, уткнулась носом в его густую, чистую шерсть.

— Он монстр, Пушок, — прошептала я, всхлипывая. — Абсолютный, законченный тиран. И самое ужасное… самое ужасное, что иногда… иногда мне кажется, что под всей этой ледяной коркой в нем есть что-то еще. Но это просто глупо, да? Он просто играет со мной, как кот с мышкой.

Пушок недовольно ворчал, будто соглашаясь или, наоборот, споря. Его глубокий, грудной урчащий звук заставил меня улыбнуться сквозь слезы.

— Ты всегда на моей стороне, да? — я почесала его за ухом. — В отличие от твоего хозяина. Он хочет, чтобы я была его вещью. А я не хочу. Я не могу.

Пес вздохнул, словно усталый взрослый, слушающий капризы ребенка, перевалился на бок и положил свою тяжелую лапу мне на ногу, а затем устроил свой пушистый хвост так, будто это было отдельное существо, пришедшее меня утешать. Он прикрыл глаза, издавая довольные воркующие звуки, и слушал мою бессвязную болтовню, смесь жалоб, ругательств и отчаянных вопросов.

Я не заметила, как слезы высохли, а голос стал тише. Тепло его тела, его спокойное, ровное дыхание и абсолютная, безоговорочная преданность, исходившая от него, действовали лучше любого успокоительного. Я говорила, гладила его по голове, и постепенно тяжесть на душе стала отступать, сменяясь усталостью. Глаза сами закрывались, а голова становилась тяжелой. Я даже не заметила, как провалилась в сон, все еще обняв за шею своего мохнатого телохранителя и друга.

Утро пришло с первыми лучами солнца. Я проснулась одна, лежа на самом краю кровати. И на простыне, рядом с подушкой, лежал мой телефон.

Сердце екнуло. Я схватила его. Он был заряжен. Я победила. Не знаю, как. Истерикой, упрямством или просто потому, что он устал от моих слез, — но он вернул его.

Но между тем его поступки становились для меня все более загадочными. Обижает, предлагает чушь… А потом мазь от синяков, теперь телефон. Что это? Новая игра? Попытка задобрить перед новой жестокостью? Я не понимала. Но сейчас это было неважно. У меня был телефон.

Я тут же набрала маму.

— Агаточка! Наконец-то! — ее голос прозвучал взволнованно и… сердито. — Я выехала в институт уже. Ты где? Почему не берешь трубку? Не отвечаешь на сообщения? Я в деканат звонила, мне сказали, что ты пары пропускала! Что случилось?

У меня все оборвалось в груди. Нервы натянулись, как струны. — Мам, все в порядке, я… я простудилась немного. Поэтому и не было меня. Лежала в общежитии, телефон был на беззвучном, проспала все.

— Простудилась? — мама не верила, я слышала это по тону. — А почему мне не позвонила? Я бы приехала, помогла. Ты моя дочь, я за тебя переживаю!

В этот момент дверь в мою комнату беззвучно открылась. На пороге стоял Бестужев, уже полностью одетый. Он внимательно осмотрел меня, а я медленно, очень выразительно, поднесла палец к губам. Молчи.

И, как ни странно, он стоял молча. Но и не ушел. Он остался стоять в дверях, слушая.

— Мама, я прошу тебя, не езди в институт, — заторопилась я. — Не ближний свет, целая час езды, я же уже все почти здорова.

— Почти? Агата, я уже практически доехала. Собираюсь зайти к тебе в общагу. Буду минут через двадцать.

Сердцебиение участилось, стало колотиться где-то в горле. Мне стало до ужаса страшно. — Мам, я… я сейчас на пару собираюсь. Ладно, хорошо. Заходи. Я тебя встречу. Пока.

Я бросила телефон и резко подскочила с кровати, начала лихорадочно одеваться. Натянула джинсы, свитер, схватила сумку. Затем подлетела к Бестужеву, все еще стоявшему в дверях, и схватила его за рукав.

— Моя мама едет в институт. В общежитие. Она не должна знать, что я не живу там. Отвези меня туда. Сейчас. Она будет через двадцать минут.

Он наклонился, пододвинул свое лицо к моему так близко, что я почувствовала его дыхание.

— И что ты готова дать мне за то, что я довезу тебя и скрою тот факт, что ты там не живешь? — тихо спросил он.

Я сглотнула. — Чего ты хочешь? Только не… — я не успела договорить «не это», испугавшись его ответа.

Он сделал вид, что задумался, его губы тронула едва заметная улыбка. — Нет. Не это. Я хочу поцелуй.

Я переминалась с ноги на ногу, чувствуя, как заливается краской. — Прямо сейчас?

— Нет. Вечером.

От неожиданности и облегчения я кивнула. — По рукам.

— Тогда собирайся — сказал Сириус и вышел из комнаты.

Наспех проводя пальцами по своим длинным волосам, пытаясь хоть как-то их пригладить. Помыться, позавтракать я не успевала. Ну и черт с ним.

Бестужев, уже обутый и одетый в свое черное пальто, стоял в коридоре, прислонившись к косяку. Я подлетела к нему, впрыгнула в кроссовки, на ходу натягивая куртку. Мы вышли, и он на своей мощной машине, нарушая все правила, буквально за двадцать минут домчал нас до общежития.

Я осмотрела парковку и увидела вдалеке подъезжающий автобус. Из него вышла женщина, очень похожая на мою маму. Я уже собралась выскочить из машины, но Сириус перехватил меня за плечо, подтянул к себе и произнес тихо, но властно:

— Сегодня в обед я жду тебя в столовой.

Я, уже не думая, кивнула, как заводная, и выпорхнула из машины, побежав к своему крылу общежития.

Толкнув скрипучую дверь, я влетела в комнату. Сары не было. И… в комнате был сделан ремонт. Заменена сломанная мебель, и все было на редкость чисто. Скинув куртку в шкаф и вытряхнув учебники из сумки на стол, я положила саму сумку на стул. И в этот самый момент дверь открылась, и в комнату вошли комендант и моя мама.

Они о чем-то разговаривали, и я уловила только обрывки фраз.

— …ваша дочь вот в этой комнате живет с одной девочкой, — говорила комендант. — Правда, она сейчас отсутствует, приболела, ее родители забрали. А ваша дочка… — на этих словах комендант потерянно осмотрела меня, но сделала уверенное лицо и… солгала. — …живет тут, каждый день приходит в свою комнату, вовремя. За ней не замечено ни разу, чтобы она ночевала не этих стен.

Вот это чудеса. Либо за нами действительно не следили, либо… это Бестужев. Но вряд ли он успел предупредить коменданта так быстро. Если только не сделал это заранее. Но сейчас это уже не имело значения. Главное, что мама ничего не заподозрила.

Я подошла к маме и крепко обняла ее. — Мама, я так по тебе скучала.

Она крепко обняла меня в ответ, а потом начала внимательно оглядывать. Профессиональным взглядом. Изучающим, выискивающим подвох. Но, ничего не найдя, она пожала плечами и осмотрелась.

— Вот и что тебе дома не жилось? Живешь тут, не пойми с кем. А вдруг это пьянь какая? Девочка, она хоть нормальная? Мальчиков сюда не водит?

Мама прошла и присела в кресло. В то самое кресло, в котором когда-то сидел Бестужев.

— Нет, мам, все хорошо, — проговорила я, и мы с мамой разговорились.

В итоге я опоздала на первую пару. Мама уехала, взяв с меня обещание, что на этих выходных я приеду домой, испечем блины, посмотрим мелодраму и поболтаем. С тяжестью на сердце я пообещала, уже в душе прекрасно понимая, что этого может и не произойти. Но я очень этого хотела и очень постараюсь убедить Бестужева в том, что это необходимо.

За опоздание мне поставили замечание, пообещав отработку в случае повторения. Грустно улыбнувшись, я села на свое место. Никто так и не обратил на меня внимания — этот молчаливый бойкот продолжался с тех самых пор, как я засветилась с Бестужевым. А ведь сейчас еще с ним в столовую придется идти. Очень не хотелось, но выбора не было.

Пока шла лекция, я достала телефон и зашла в соцсети. Там была куча сообщений от Миры, но мое внимание привлекло последнее: «Агата, в клане Бестужева обо всем узнали. Нам с родителями пришлось срочно переехать. Ты не выходишь на связь, я очень за тебя переживаю. Пожалуйста, ответь…»

Захотелось плакать. Я прикусила губу, сдерживаясь. Мира… Я очень по ней скучала. И тут до меня запоздало дошло: за все это время я практически не вспоминала о Владлене. И что странно при мысли о нем сердце уже так бешено не колотилось. Оно сжалось от чего-то другого от вины и растерянности.

Завтра выходной) После него будет большая глава от лица Сириуса)