Бесчувственный. Ответишь за все

21

Сознание возвращалось ко мне медленно, нехотя, словно пробиваясь сквозь толстый слой ваты и липкой паутины. Первым, что прорвалось сквозь этот туман, был звук. Низкий, бархатный, но на этот раз с отчетливой ноткой раздражения, впивающийся в мозг, как раскаленная игла.

— Вставай, зверушка.

Я поморщилась, пытаясь отвернуться от этого голоса, уткнуться лицом в подушку, сбежать обратно в благословенное небытие. Но тело не слушалось, тяжелое, ватное, чужое. Каждый мускул ныл тупой, размытой болью, а кости словно наполнились свинцом.

— Отстань от меня, — прохрипела я, и голос сорвался в надсадный, сухой кашель. Горло горело, будто его натерли наждачной бумагой.

— Ты разве не хочешь в туалет? — его слова доносились сквозь нарастающий гул в ушах.

Мой затуманенный мозг, цепляясь за единственную ясную нить, наконец заработал. Да. Черт возьми, да, я хотела. Очень.

Собрав всю волю в кулак, я попыталась приподняться на дрожащих руках. Они предательски подогнулись, и с тихим, жалобным стоном я рухнула обратно на матрас, беспомощная, как пойманная бабочка. От унижения и бессилия на глаза навернулись предательские слезы.

И в следующее мгновение мир перевернулся. Сильные, уверенные руки обхватили меня — одна под коленями, другая под спиной, у самого основания лопаток. Он легко, почти без усилия, поднял меня с кровати. Голова закружилась, и я инстинктивно вцепилась в его плечо, пытаясь найти опору.

Мутным взглядом скользнула по лицу. Сириус. Его черты были напряжены, в уголках губ залегло привычное раздражение, но в глубине ледяных глаз читалось нечто иное… Нетерпение? Нет, скорее, железная и неоспоримая решимость.

— Отпусти, я сама, — попытка вырваться не принесла успеха. Мой протест прозвучал как жалкий шепот.

— Молчи.

Мы двинулись по коридору. Сквозь полуприкрытые веки мелькали знакомые каменные стены его квартиры. Он внес меня в светлую, выложенную холодным кафелем комнату и поставил на пол. Ноги тут же подкосились, и я обеими руками впилась в его мощные плечи, пытаясь удержаться на ватных, непослушных конечностях.

И только тут до меня дошло. Я была абсолютно гола.

Холод кафеля обжигал босые ступни, а по коже пробежала ледяная волна осознания. Меня затрясло мелкой, частой дрожью. Медленно, преодолевая сопротивление собственного ужаса, я подняла взгляд на оборотня.

А он смотрел на меня.

Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользил по моему телу, изучая, оценивая, пожирая. В этот момент я увидела, что его глаза… Они были не просто темными. Они были черными, бездонными, радужка почти слилась со зрачком. Он сглотнул, и мышцы на его челюсти напряглись.

— Не… не смотри на меня, — прошептала я, и по лицу разлился жгучий румянец. Попытка оттолкнуть его стоила последних сил. Равновесие было потеряно, и я начала заваливаться набок.

Он не дал упасть. Его рука, словно стальной обруч, снова сомкнулась на моей талии, прижимая к себе. Наклонившись, он излучал ту самую непоколебимую, первобытную уверенность. И в этот миг, вопреки всему, тому страху, унижению и гневу… Мое тело, мой инстинкт признали эту надежность. Ощущение его мускулистого тела, крепко держащего меня, не дающего рухнуть на холодный пол, было… обманчиво безопасным.

— Прекрати дергаться. Я уже все видел, и нет в этом ничего особенного.

Его слова, холодные и отстраненные, снова вонзились в самое сердце. Я сглотнула горький ком обиды.

— Это для тебя увидеть кого-то обнаженным нормально, — голос дрожал, но в нем пробивалась искра старого упрямства. — И, наверное, показать кому-то свое тело — для тебя тоже пустяк. Но для меня это не так. Я… я не хотела, чтобы ты меня видел.

Он вздохнул, и в его взгляде мелькнуло что-то, что я не могла расшифровать. Раздражение? Усталость?

— Но я уже всё видел, и это не исправить. Агата, сходи в туалет. Я отвернусь.

Перспектива справлять нужду в одном помещении с ним заставила содрогнуться. Я посмотрела на него прямо, в последней попытке отстоять крупицу достоинства.

— Нет. Ты выйдешь. Я не смогу, пока ты тут.

Он закатил глаза с таким видом, будто я попросила его перевернуть земной шар. Резко, почти грубо, он приподнял меня, сделал несколько шагов, и я почувствовала, как задняя часть моих ног коснулась холодного ободка унитаза. Затем он так же резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью.

Я тяжело выдохнула, и последние силы покинули меня. Опустившись на крышку, я прикрыла пылающее лицо ледяными ладонями. Давящее, бессильное рыдание подкатило к горлу. Мысли, обычно быстрые и острые, сейчас ползли с мучительной медлительностью, словно улитки, оставляя за собой лишь склизкий след стыда и растерянности.

Сделав что должна была, я, держась за стену, доплелась до раковины. На вешалке рядом висело большое, мягкое махровое полотенце. Я прижала его к груди, пытаясь хоть как-то укрыться, вернуть себе ощущение защищенности.

Дверь со щелчком распахнулась. На пороге стоял он. Все тот же Бестужев. Его взгляд скользнул по моему жалкому виду, закутанному в белую ткань, и он коротко цыкнул.

— Ты хочешь сходить в душ? — спросил он на удивление спокойно.

Мысль о воде, о возможности смыть с себя эту липкую слабость и ощущение беспомощности, была так желанна…

— Можно?

— Да, можно. Но мне придется сидеть здесь.

Мое сердце упало.

— Ты не будешь подглядывать?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала целую гамму эмоций: изумление, насмешку и ту самую, уже знакомую, усталую снисходительность.

— Ты серьезно? — он едва заметно покачал головой и, тяжело вздохнув, прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди. — Я же сказал. Буду сидеть здесь. Спиной.

Не было сил спорить. Я, шаркая ногами, прошлепала к душевой кабине и, повесив полотенце так, чтобы оно образовало хоть какую-то завесу, включила воду. Горячие струи обожгли кожу, но это было благословением. Я стояла под ними, прислонившись лбом к прохладной стеклянной стенке, позволяя воде смывать пот и следы болезни. Но с каждым движением — намылить волосы, смыть шампунь — силы таяли. Ноги становились все более ватными, в висках стучало, а веки нестерпимо тяжелели.

Вот-вот, и я рухну. Это осознание пришло ко мне за секунду до того, как мир начал уплывать из-под ног. Я обмякла, скользя по стеклу.

И снова эти руки. Сильные, уверенные. Они подхватили меня, прижали к себе. Моя мокрая голова упала ему на плечо. Вода перестала литься, и на меня, словно манна небесная, упало большое, теплое полотенце, укутав с головой.

Сквозь нарастающий гул в ушах я услышала его голос, приглушенный и странно… беззлобный.

— Какая же ты проблемная, зверушка.

И все. Темнота.

Следующее пробуждение было иным. Я открыла глаза и какое-то время просто лежала, прислушиваясь к себе. Тело все еще ломило, но та ужасающая слабость, что парализовала меня раньше, отступила. Голова была ясной. Я могла думать.

За окном был день. Светлый, спокойный.

Он сидел на краю моей кровати, так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, каждую морщинку у его глаз. В его длинных пальцах был стакан с водой.

Сириус выглядел… спокойным. Ни тени привычного раздражения или холодной насмешки. Его лицо было уставшим, но расслабленным.

— Агата, ты долго еще будешь смотреть на меня? Может, ты все-таки выпьешь эту чертову воду?

Его голос был тихим, почти обыденным. Не приказ, а… предложение.

Я попыталась приподняться. Руки все еще дрожали, но уже слушались. Потянулась к стакану, но он был быстрее. Его ладонь мягко, но неотвратимо легла мне под затылок, поддерживая. Он поднес стакан к моим губам, и я сделала несколько мелких, жадных глотков. Прохладная вода стала лучшим лекарством на свете.

Как только я напилась, он забрал стакан и, все так же аккуратно, помог лечь обратно на подушку.

— Спи, — сказал он просто. И в этом слове не было приказа.

Я закрыла глаза, притворяясь спящей, и наблюдала за ним сквозь ресницы. Он просидел еще несколько минут, просто глядя на меня, его лицо было задумчивым. Потом тихо встал и отошел к окну, став темным, мощным силуэтом на фоне света.

И в этот миг что-то во мне перевернулось. Да, он был виноват. Виновен во всем этом кошмаре. Если бы не его навязчивость, его тирания, его безумные приказы, я бы не оказалась здесь, больная и беспомощная. Я бы спокойно училась, работала, жила своей жизнью. Не было бы клуба и унижения с платьем…

Но… он не скинул эту обязанность на кого-то другого. Не позвал горничную, не отвез в больницу. Он сам возился со мной. Он, наследник волчьего клана, Сириус Бестужев, которого боялись все, носил меня на руках, водил в туалет, помогал мыться. Я смутно припоминала, как он вытащил меня из душа, высушил, облачил в эту длинную, мягкую футболку, которая явно была его. Он уложил меня в свою кровать и теперь… заботился.

Я лежала и смотрела на его спину, на широкие плечи, и в моем сердце, заледеневшем от страха и ненависти, начала пробиваться крошечная, хрупкая трещинка.

Может быть, он не совсем такой, каким казался? Может, под этой маской льда и высокомерия скрывается что-то еще?

Мысль была опасной, еретической. Но она была там.

Я почувствовала, как он снова подходит к кровати. Его шаги были бесшумными, но я ощущала его приближение. Он снова сел на край, и его пальцы, невероятно нежные, коснулись моей щеки. Это прикосновение было похоже на дуновение ветерка, на крыло бабочки. Оно гладило кожу, сметая невидимые следы слез и отчаяния.

И в этом прикосновении не было ни собственничества, ни жажды. Только тихая, трепетная ласка. Как будто он и сам не понимал, что делает.

— Какая же ты хрупкая… — прошептал он так тихо, что я едва расслышала. Или это мне показалось?

Но этого было достаточно. Достаточно, чтобы старая стена моего неприятия дала первую, крошечную трещину. Я еще боролась с этим чувством, еще винила его, еще боялась. Но семя сомнения в его абсолютной черствости было посеяно.

И с этим странным, новым, теплым чувством внутри, смешанным с остатками болезни и полным смятения, я снова погрузилась в сон.

Во сне было только ощущение крепких рук, не дающих упасть, и нежное прикосновение к щеке, согревающее изнутри.