Бесчувственный. Ответишь за все

38

Я сидела за своей партой у окна, стараясь не привлекать внимания, но это было бессмысленно. Внимания не было вовсе. Никто не садился рядом, никто не бросал взглядов, никто не шептался за спиной. Они просто… игнорировали меня. Делали вид, что я пустое место, призрак, пятно на стене. Их взгляды скользили сквозь меня, устремляясь куда-то вдаль, на доску, в окно, на экраны телефонов.

Перед глазами поплыли знакомые, выцветшие от времени картины. Школьный коридор. Та же тишина. Та же невидимая стена между мной и другими. Если учителя вздыхали надо мной, хвалили моё упрямство в учебе и говорили маме, какая я умница, то одноклассники смотрели иначе.

Их взгляды были колючими, полными детской, ничем не прикрытой жестокости. Найденыш. Маугли. Дикарка. Слова, которые резали больнее, чем откровенные насмешки. Я была отщепенцем. Чужим ребенком, принесенным в дом из ниоткуда, и клеймо было еще одним поводом для насмешек.

Мира… она была моим спасательным кругом. Единственным человеком, который видел не историю моего появления, а просто меня. Но сейчас и её не было. Она уехала, сломленная обстоятельствами. Я чувствовала себя виноватой в этом. Все произошло из-за моего переезда в общагу. Сидела бы дома и может никогда бы не познакомилась с Бестужевым лично. Связаться с Мирой я не могла. Сириус не вернул мне телефон, отрезав последнюю ниточку, связывающую меня с прежней жизнью.

Помню, как в начальной школе я изо всех сил старалась подружиться с одноклассниками. Улыбалась, делилась завтраком, помогала с домашкой. Я думала, если буду хорошей, самой старательной, самой умной, меня заметят. Примут. Но нет.

Появилось новое прозвище, которое я ненавидела пуще прежних — выскочка. Все мои попытки разбивались о ледяную стену безразличия. Я пыталась быть нужной и завести друзей и все это видели. Видели и отвергали.

А потом был девятый класс. Мама, видя моё одиночество, решила устроить мне день рождения. Не настоящий, конечно. Никто не знал, когда я родилась на самом деле. Днём моего рождения считалось то хмурое утро, когда меня нашли на заброшенной заправке на окраине города. День рождения девочки Агаты. День, когда я начала существовать.

Мама обзвонила всех моих однокурсников. Они вежливо пообещали прийти. Я помню, как она старалась. Пекла торт, украшала нашу скромную квартиру бумажными гирляндами, купила мои любимые соки. Я помню её лицо. Сияющее, полное надежды. Она верила, что сегодня всё изменится.

Я помню, как мы сидели за накрытым столом. Прошёл час. Два. Никто не пришёл. Ни один человек. Гирька молчания становилась все тяжелее, раздавливая собой радостные ожидания. А потом я увидела её слёзы. Они текли по её щекам молча, без всхлипов, и от этого было в тысячу раз больнее.

Моя душа разрывалась на части. За себя мне не было обидно. Я давно привыкла. Но за неё… За её разбитое сердце, за её надежды, за её материнскую боль, которую ей принесли попытки сделать лучше для меня.

С тех пор я перестала тянуться к людям. Перестала искать одобрения, дружбы, простого человеческого тепла. Зачем, если в ответ получаешь лишь ледяную стену или, что хуже, жалость? Я построила вокруг себя крепость, и единственным человеком за её стенами была Мира. А теперь и её не было.

Звонок с пары прозвучал как избавление. Я молча, не глядя по сторонам, сложила вещи в сумку и вышла в коридор. Мне нужно было умыться. В аудиториях уже вовсю работало отопление, и от духоты, смешанной с резким запахом мазей от синяков, которые я всё ещё втирала, на лице появилось ощущение жирной, липкой плёнки. Словно меня обмазали маслом.

Подойдя к туалету, я наткнулась на компанию девушек, болтавших неподалёку. Я не знала ни одну из них в лицо, но их взгляды, скользнувшие по мне, были откровенно недружелюбными. Они делали вид, что поглощены разговором, но я чувствовала их внимание, колкое и оценивающее.

Постаравшись не придавать этому значения, я зашла внутрь. Туалет был пуст. Скинув рюкзак на широкий подоконник, подошла к раковине и умылась ледяной водой, с наслаждением чувствуя, как она смывает жирный налёт и хоть ненадолго прочищает голову. Потом достала из сумки аэрозоль. Флакон был уже почти пуст. Я обрызгала себя с ног до головы, стараясь не пропустить ни сантиметра. Этого «призрака» хватит до конца дня. Скоро его действие ослабнет, и я снова стану яркой, пахнущей Бестужевым для всех окружающих оборотней. Как красная тряпка для быка.

Пустой баллончик с лёгким звоном упал на дно рюкзака. Я вздохнула и направилась к выходу, чтобы встретиться с Бестужевым и поехать обратно в свою позолоченную клетку.

Дверь не поддалась.

Я толкнула её сильнее. Ничего. Сердце пропустило удар, а в горле появился знакомый металлический привкус страха. Меня заперли. В туалете. Без телефона. Без возможности позвать на помощь.

— Эй! — мой голос прозвучал громко и неестественно в кафельной пустоте. — Это не смешно! Откройте!

В ответ гробовая тишина. Внутренности опалило жаром как кислотой. Липкий ком, подкатил к горлу, сжимая его. Я была в ловушке.

И тут я услышала звук. Тихий, но отчётливый. Щелчок открывающейся защёлки в одной из кабинок.

Ледяная волна прокатилась по спине. Я была уверена… Уверена, что здесь одна.

Медленно, преодолевая оцепенение, я обернулась.

На подоконнике, где секунду назад лежал мой рюкзак, теперь сидела она. Высокая, невероятно красивая, с идеальными чертами лица и холодными, как утренний иней, глазами. Она сидела в непринужденной позе, закинув ногу на ногу, и с задумчивым, изучающим видом принюхивалась к воздуху, словно пыталась уловить какой-то неуловимый аромат.

Самое ужасное было в том, что я знала её. Видела однажды мельком в коридорах, слышала перешёптывания.

Злата.

Невеста Сириуса Бестужева.