Бесчувственный. Ответишь за все

3

Несколько секунд я сидела совершенно неподвижно, затаив дыхание, прислушиваясь к удаляющимся шагам в коридоре. Гулкая тишина, наступившая после его ухода, давила на барабанные перепонки.

Потом я выдохнула всё накопившееся напряжение одним долгим, сдавленным стоном и повалилась на спину на свою кровать, беспомощно закрыв лицо холодными ладонями.

Сердце колотилось где-то в горле, бешено и беспорядочно, словно маленькая перепуганная птица, бьющаяся о клетку рёбер.

— Боже мой… Он правда ушел, — прошептала я в ладони, но ожидаемого облегчения не последовало. Лишь гнетущее, тягучее предчувствие чего-то неотвратимого медленно заползало внутрь, ледяными мурашками пробегая по коже.

Его слова повисли в воздухе комнаты, как ядовитый туман, в котором клубились обещания и угрозы. Тишину теперь нарушал только бешеный стук крови в висках и предательски громкое тиканье будильника на тумбочке.

Я разлеглась поудобнее и потянулась, пытаясь сбросить с себя оцепенение. С сегодняшнего дня начиналась новая, независимая страница моей жизни. Теперь я смогу спокойно учиться и, наконец, найти себе нормальную подработку.

Мысль о том, чтобы брать деньги у матери, вызывала тошнотворный приступ стыда. Ей и так было невыносимо тяжело. Взятый на похороны дедушки кредит висел над семьей дамокловым мечом, и мама до сих пор его выплачивала, беря дополнительные смены и отказывая себе во всём.

А еще этот вечно ломающийся ноутбук, купленный с рук для учёбы… Денег на новый не было и в помине. Приходилось крутиться, хватаясь за любую возможность подработать: раздача листовок на промозглом ветру, разнос газет по утрам, пока весь город ещё спит.

Мать всегда была категорически против. «Я смогу обеспечить нас сама», — говорила она, а в глазах у неё читалась такая усталость, что сердце сжималось от боли. Я видела, как она тает на глазах, и не могла позволить ей взвалить на себя ещё и мои нужды.

Однажды она поймала меня с пачкой рекламных флаеров прямо у метро. Жгучее чувство стыда, приправленное её молчаливым разочарованием, преследовало меня потом несколько недель.

А той ночью я сквозь сон услышала, как она плачет в ванной, заглушая рыдания шумом воды. Это был самый страшный звук в моей жизни.

Но я не прекратила. Я просто стала брать подработки в других районах, подальше от дома. Для отвода глаз записалась на школьный кружок вокала — благо, голосом природа меня не обделила, и я пела действительно хорошо. Учительница музыки, лелеявшая мечту услышать меня на выпускном, с готовностью пошла навстречу, покрывая мои «репетиции».

Все были спокойны и счастливы. Гложущее чувство обмана приглушалось тёплыми купюрами в кармане, заработанными своим потом.

На выпускном я спела честно, вложив в песню всю накопившуюся вину. Мама всплакнула от гордости, а после получила от школы грамоту «за образцовое воспитание дочери».

Её портрет висел на доске почёта. В глазах всего класса она была героем — матерью-одиночкой, сумевшей сделать из диковатой девочки лучшую ученицу школы. Я ведь ей не родная. Она просто приехала на вызов как инспектор по делам несовершеннолетних когда меня нашли на заправке.

Я сидела в углу между ящиком с песком и баллонами огнетушителей и щимилась от всех. Мне было десять лет. И я не помню до сих пор кем была до этого момента. Даже имя которое у меня есть — просто в метро увидела на плакате и мне понравилось.

На тот момент как бы службы ни бились над поисками хоть какой-то информации обо мне — ничего. Я как будто не существовала вовсе. И меня бы отправили в приют, но мама оставила меня у себя. Она всю жизнь прожила со своими родителями и её отец был не против появления еще одного члена семьи.

Сама же она никогда не понимала этой показной суеты и похвал. Считала всё это лицемерным подхалимством и пустым высокомерием. И в какой-то мере я была с ней согласна.

Полежав ещё немного, я с трудом заставила себя подняться и взяла телефон. Экран осветил лицо в полумраке комнаты. Нужно было свериться с завтрашним расписанием пар и посмотреть, что выбросили на сайт подработок на ближайшую неделю.

Обновив анкету и выставив будильник на шесть утра, я решила разведать обстановку и сходить к подруге в комнату.

Нужно было побольше разузнать о девушке, с которой мне теперь предстояло делить это жизненное пространство. Всё в её образе и поведении отказывалось складываться в единую картину.

Девушка явно была не из бедной семьи — это читалось по каждой детали, от дорогой уходовой косметики на столике около окна, до того, как она вела себя.

Зачем тогда селиться в этом обшарпанном общежитии, куда свозят тех, кому больше некуда податься? И зачем тащить сюда того… наследника, чья одна только рубашка, вероятно, стоила больше, чем всё содержимое комнаты?

Взгляд невольно скользнул по её углу. Вещи, которые, видимо, были раскиданы впопыхах, теперь кое-как были закинуты под кровать и прикрыты скомканным одеялом. Но из-под края настойчиво выбивался край кружевного лифчика цвета кровавого рубина. А из-под ножки кровати выглядывал носок от с узнаваемым логотипом весьма не дешёвого бренда для оборотней.

Мне определённо попалась уникальная в своём роде особа. Оборотень свинья. Настоящий фурор.

И почему-то меня не покидало стойкое ощущение, что она своим аккуратным, холёным рыльцем ещё не раз основательно подроет в саду моего шаткого спокойствия.

Воздух в коридоре был спертым и пах старым линолеумом, в голове у меня не укладывалось, как при таком мощном финансировании института они могли оставить общежитие таким убогим… Каждый раз как к Мире приходила все удивляюсь как в первый раз.

Я постучала в знакомую, украшенную стикерами дверь под номером 512, и та тут же распахнулась, впуская меня в другой мир.

Комната Миры была не комнатой в общаге. Это был готовый кадр из самого утонченного блога на «Пинтересте». Та самая картинка, которую она показывала еще в школе, мечтательно вздыхая. И ее мечта сбылась с лихвой.

Пахло дорогими ароматическими свечами. Где-то дымилась тонкая палочка сандала. Пол был застелен пушистым серым ковром, в котором тонули ноги. В углу, занимая добрую половину пространства, стоял огромный П-образный диван, заваленный десятками подушек всех размеров и фактур: бархатных, вязаных, меховых. Над ним висела не картина, а целая полка с компактным видеопроектором, направленным на противоположную, идеально белую стену.

Рядом стоял столик причудливой формы, молочно-белого стекла, на котором покоился новенький ультрабук в серебристом корпусе, окруженный целой свитой изящных фарфоровых статуэток: балерин, лисичек с зонтиками, задумчивых котов.

У стены, ловя последние лучи заходящего солнца, стояли напольные кашпо с фикусами, их листья были глянцевыми и чистыми, будто их только что протерли.

Эта комната дышала уютом, деньгами и безупречным вкусом. И она разительно, до боли, отличалась от моего убогого угла с облезлыми стенами и пожелтевшим линолеумом.

Мира, сколько я ее знала, всегда была падка на красивый интерьер. Ее телефон еще со школы был забит сотнями сохраненных картинок: «мой будущий дом», «идеальная гостиная», «уютный уголок для чтения». Она мечтала вырваться от родителей не только ради свободы, но и ради того, чтобы наконец обустроить все по своему вкусу. И у нее это получилось.

Но самой большой ее страстью, конечно же, были сплетни. Если бы в мире существовал титул королевы-собирательницы слухов, его бы безоговорочно присудили Мире.

Ей нравилось знать. Слышать, собирать, анализировать, складывать разрозненные кусочки в единую картину. Сама она редко кому что-то рассказывала, предпочитая роль тихого наблюдателя. Я всегда шутила, что в старости она станет той самой бабушкой-оборотнем, что будет сидеть на лавочке у чужого подъезда на другом конце города, лишь бы послушать, о чем трещат соседские сороки.

— Заваливайся! — Мира широким жестом указала на диван, сама плюхаясь на него и утопая в подушках.

Она щелкнула пультом, и на стене засветился экран заставки какого-то фэнтезийного сериала, который мы давно хотели посмотреть вместе. Звук заполнил комнату, но до меня он доходил как сквозь вату. Я устроилась рядом, обняв колени, и уставилась в экран, не видя его.

Мои мысли были там, в комнате 454. Вспомнился холодный взгляд Сириуса, его бархатный, повелительный голос. «Завтра. Восемь утра. Аудитория 301. Кофе. Черный». По спине пробежали мурашки.

— Агат? Ты как там вообще? — Мира выдержала паузу, оценивая мое отсутствующее выражение лица, и наконец окликнула меня, беспокойно сморщив лоб. — Эй, земля вызывается!

Я вздрогнула и обернулась на нее.

— С кем тебя там поселили-то? Фамилию знаешь? — она ловко поймала ртом круглый сырный шарик и принялась его жевать, уставившись на меня с любопытством настоящей ищейки.

Я пожала плечами, снова ощущая легкую тошноту при воспоминании о своем новом жилище.

— Девушку зовут Сара. Единственное, что я успела понять — она чушка порядочная.

Мира фыркнула со смеху и тут же подавилась, закашлявшись от чипсов, которые она точила, как заправский хомяк. Я невольно улыбнулась, наблюдая, как она, покраснев, хватается за стакан с водой и делает несколько жадных глотков.

— Ну, это понятно, — прочистила она горло, вытирая слезящиеся глаза. — Но тебе-то не повезло конкретно.

— Почему? — насторожилась я.

Мира тяжело выдохнула, отложив пачку чипсов в сторону, и приняла вид эксперта, готового выдать страшную тайну.

— Сара Беркут. Крайне мерзкая особа. В общагу попала только потому, что разбила батин дорогущий спорткар и устроила в их особняке просто апокалипсис, пока родителей не было дома, а старший брат уехал по делам клана. Со злости ее и отправили сюда на перевоспитание. Если ты помнишь, с Бестужевым всегда ходят двое его теней?

Я кивнула, в горле ком сжимался холодным предчувствием.

— Так вот тот, что повыше и похмурее, — это как раз-таки и есть старший брат Сары, Леон Беркут. Он одним из первых притащил ее чемоданы сюда. Я тогда еще слышала, как он сказал кому-то по телефону, что поселил сестренку в «самую дырявую комнату, какую смог найти». Не думаю, что она с тобой задержится надолго, но... как знать. Будь с ней поаккуратнее.

И тут до меня наконец дошло. Пазл сложился с оглушительным щелчком. Так вот почему Сириус Бестужев, наследник волчьего клана, почти король всего института, оказался в моей занюханной комнатке. Семья Беркутов была одной из самых влиятельных в его стае, их предки служили его роду веками. Леон был его правой рукой. Его тенью. Естественно, куда придет Леон за сестрой, туда явится и его повелитель.

А Сара, чтобы не потерять лицо перед своими явно не бедными подружками, просто использовала их визит как демонстрацию своего высокого статуса. Мол, смотрите, сам наследник почтил мою скромную обитель своим присутствием.

Господи, ну почему ты обделил ее хоть каплей ума? Теперь из-за того, что эта свинка вырыла себе яму, я вот так, с разбега, познакомилась с тем, с кем бы предпочла не иметь ничего общего до конца своих дней.

Мира внимательно следила за сменой выражений на моем лице, и на ее губах играла хитрая усмешка.

— Так, ладно. Ты больше ничего не хочешь мне рассказать? — она придвинулась ко мне, сверкнув глазами. — Ну давай, я вижу, вижу по тебе, что ты что-то скрываешь. Я же все про всех знаю. Рассказывай!

Она устроилась на диване по-турецки, упершись подбородком в кулак, и уставилась на меня с таким видом, будто сейчас начнет меня гипнотизировать. От нее действительно ни одна сплетня не могла уйти.

Я тяжело вздохнула, смирившись с неизбежным. Все равно держать это в себе было уже невыносимо.

— Сириус Бестужев сегодня был в комнате, — выдохнула я, и слова прозвучали как приговор.

Я рассказала ей все. С самого начала. Как я зашла и застала там всю эту веселую компанию. Как выгнала их. Как он вернулся. Его наглый, оценивающий взгляд. Его тихий, повелительный голос. И его приказ. Принести ему кофе. Завтра утром.

С каждым моим словом глаза Миры становились все шире, а рот медленно открывался в безмолвном удивлении. Когда я закончила, она несколько секунд просто сидела с открытым ртом, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Блиииин, — наконец выдохнула она, растягивая слово. — Вот это поворот. Я... даже не знаю, что сказать… Слушай, он ведь не был ни разу замечен в связях с людьми. Только волчицы. Ты знаешь же про Злату Скрон. Она его девушка.

Она замолчала, задумавшись, переваривая информацию. Потом ее взгляд снова стал острым и аналитическим. А я вспомнила про Злату. Дочь известного бизнесмена Диара Скрона. Очень… яркая девушка. С ней пересекаться мне хотелось бы примерно— никогда в жизни.

— Ну и что? Ты ему кофе завтра понесешь?

Я посмотрела на нее, подняв бровь, как будто она спросила нечто совершенно абсурдное.

— Да брось ты. Он же забудет обо мне к утру. Наследнику волков, у которого, я уверена, есть личный бариста, не нужен мой дешевый кофе из автомата.

Мира посмотрела на меня с таким глубоким, почти жалостливым сомнением, что у меня в животе снова похолодело.

— Слушай, что-то мне подсказывает, что нет, — произнесла она тихо, и в ее голосе прозвучала неподдельная тревога. — Он не из тех, кто просто что-то говорит. Если он приказал, он будет ждать. И если ты не придешь...

Она не договорила, но продолжение повисло в воздухе, тяжелое и неотвратимое. Он не из тех, кого стоит злить. Он не из тех, кто прощает неповиновение.

Внезапно веселая и уютная комната показалась мне клеткой. Воздух стал густым и давящим. Я посмотрела на часы и поняла, что уже поздно.

— Мне пора, — резко поднялась я с дивана, сметая несколько подушек на пол. — Завтра рано вставать.

— На пары? — уточнила Мира, но в ее глазах читалось понимание.

— На пары, — кивнула я, но мы обе знали, что это была ложь.

Я вышла из ее комнаты, и контраст снова ударил меня по голове — тусклый свет коридора, запах затхлости и старой капусты из соседней кухни. Я побрела к себе, к своей комнате номер 454, к моей новой жизни, которая за один день превратилась в какой-то сумасшедший кошмар.

За дверью было тихо. Сара, видимо, еще не вернулась. Я зашла внутрь, щелкнула замком и прислонилась спиной к прохладной поверхности двери, закрыв глаза.

В ушах снова зазвучал его голос. Низкий. Бархатный. Непререкаемый.

«Завтра. Восемь утра. Аудитория 301. Кофе. Черный. Не опоздай».

Я ему не собачка и не прислуга. Пусть ему его подпевалы кофе носят. С этими мыслями я легла спать.