Бесчувственный. Ответишь за все

37

Он обернулся, и я инстинктивно отступила на шаг, замотав головой. Вся моя решимость испарилась, как капля воды на раскаленной сковороде.

— Я… я больше не лягу с тобой в постель, — хрипло выдохнула я.

— Мы можем трахаться и стоя, — холодно парировал он, и его пальцы потянулись к застежке штанов.

Ужас и ярость сдавили горло. — Между нами ничего больше не будет! Я больше не собираюсь с тобой спать!

— А я не собирался с тобой спать, Агата. Я трахать тебя буду. Спать ты будешь одна, если у тебя на это останется время.

— Прекрати! — крикнула я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Я смотрела на него, пытаясь вложить в свой взгляд всю ненависть, всю горечь, что копились внутри. Если бы взглядом можно было убить, он бы уже лежал бездыханный у моих ног.

Но он лишь стоял, абсолютно невозмутимый, и… надевал серые спортивные штаны и простую футболку. Видеть его в такой домашней, почти обыденной одежде было настолько непривычно и диссонирующе с его сущностью, что я на секунду растерялась.

Пока я приходила в себя, он подошел к кровати, где стояли два пакета, которых я раньше не заметила, и протянул их мне.

— Возьми. Здесь твои новые вещи.

— Мне не нужны новые вещи, Сириус! Мне нужны мои!

— Твои лохмотья я выбросил. Ты не будешь ходить в этом тряпье.

— Почему ты решаешь, в чем мне ходить, а в чем нет?! Я не твоя собственность!

Я поняла свою ошибку мгновенно. Эти слова были для него красной тряпкой. Бестужев молниеносно подошел вплотную, его пальцы подхватили меня за подбородок, заставляя поднять голову и встретиться с его ледяным, пронизывающим взглядом.

— Сколько бы ты ни пыталась доказать себе и мне, что ты не принадлежишь мне, это ни к чему не приведет, Агата. Потому что я знаю правду.

Опустив руку, он кончиками пальцев медленно провел по моей шее, по ключице, а затем, забираясь под халат, коснулся обнаженной кожи груди. Электрический разряд, смесь отвращения и предательского возбуждения, пронзил меня. Я с криком отпрянула, отскакивая назад.

— Буду ходить в халате! Пошел к черту!

Он сунул мне пакеты в руки с такой силой, что я едва их удержала.

— Переоденься. А иначе наш следующий раз будет прямо сейчас.

Схватив пакеты, я выбежала из его комнаты, как ошпаренная, и захлопнула за собой дверь в свою, дыша прерывисто и чувствуя, как бешено колотится сердце. Я не буду ему принадлежать. Не буду.

Вскрыв пакеты, я обнаружила внутри не просто одежду. Аккуратные свитеры, мягкие джинсы, спортивный костюм. И нижнее белье… От которого лицо снова залилось краской. Это были не просто трусики и лифчики. Это были тончайшие кружева, шелковые нити, едва прикрывающие кожу, соблазнительные и постыдные в своей откровенности.

Как в этом вообще ходят?

Но больше всего меня поразило не это. На дне одного из пакетов лежали аптечные упаковки. Мазь от синяков и заживляющий крем. Моё сердце сжалось от странного, непонятного чувства. Неужели он?.. Нет, не может быть. Как такой монстр мог подумать о чем-то подобном?

Но потом я вспомнила. Ту ночь, когда меня отравили. Он сидел у моей постели. Его руки, такие жестокие, могли быть и удивительно нежными. Он умел заботиться. Эта мысль была самой пугающей. Его забота была неотделима от боли, от унижения, от его животного, собственнического инстинкта. В ней не было тепла, только холодная констатация факта: это мое, и я буду это беречь, как берегут ценный, но хрупкий инструмент.

Он был непредсказуем. Абсолютно опасен. И я, стоя посреди его комнаты с коробкой заживляющей мази в одной руке и шелковым соблазном в другой, с ужасом осознавала, что понятия не имею, на какой же черт я, простая человеческая девчонка, так отчаянно ему сдалась. И что он намерен со мной делать дальше.

Дни потянулись сливаясь в однообразную, серую вереницу. Я была пленницей в квартире Бестужева, не покидая её, пока синяки на лице не сменились жёлтыми разводами и не исчезли окончательно.

Он практически не появлялся, его присутствие ощущалось лишь по звуку открывающейся двери глубокой ночью и запаху ночного города, что он приносил с собой.

Наши пути изредка пересекались по вечерам, но мы не разговаривали. Он бросал на меня короткий, оценивающий взгляд, словно проверяя сохранность своего имущества, а я отводила глаза, чувствуя, как под его взглядом закипает смесь страха и злости.

Единственным неизменным, тёплым и живым лучом в этом каменном мешке был Пушок. Каждую ночь, стоило мне лечь в кровать и потушить свет, дверь в комнату бесшумно приоткрылась, и в щелке появлялась его белая, массивная голова. Он неслышно подходил, тяжёлым прыжком запрыгивал на край кровати, несколько раз кружился на месте, утаптывая невидимое гнездо, и с глухим, довольным вздохом укладывался рядом, прижимаясь горячим боком к моим ногам.

Его присутствие было странным утешением. В его молчаливой преданности не было ни оценки, ни требования. Но днём его след простывал. Исчезал. И мне стало до мучительности интересно: куда Бестужев уводит его на целый день?

В понедельник утром, когда мы молча ехали в институт, этот вопрос вертелся у меня в голове навязчивой мелодией. Я сидела, сжавшись у окна, предварительно обрызганная тем самым аэрозолем-«призраком», и украдкой наблюдала за Сириусом.

Его профиль был отточен и холоден, взгляд устремлён на дорогу, но в нём читалась какая-то отстранённость, будто он был где-то далеко, в своих тёмных, оборотничьих делах.

Машина, к моему ужасу, не направилась на дальнюю парковку. Вместо этого Бестужев с привычной для него наглостью припарковался прямо у главного входа, на самом виду, где в это утро кипела студенческая жизнь.

Десятки глаз тут же уставились на знакомый чёрный автомобиль. Я почувствовала, как по спине побежали ледяные мурашки. Черт побери, он словно нарочно! Он что, не понимает, что этим только подливает масла в огонь, выставляя меня напоказ, как трофей? Но ему, похоже, было абсолютно плевать. Он выключил двигатель, и в наступившей тишине его равнодушие показалось мне последней каплей.

Злость, горькая и отчаянная, придала мне смелости. Пока он вытаскивал ключи из замка зажигания, я повернулась к нему.

— Скажи мне, — голос мой прозвучал громче, чем я планировала, — а куда ты уводишь Пушка на целый день?

Бестужев замер. Его пальцы сжимали ключ. Он медленно, очень медленно развернул ко мне голову, и его брови поползли вниз, образуя сердитую складку.

— Какого Пушка? — его голос был ровным, но в нём послышался лёгкий, опасный подтекст непонимания.

Я смотрела на него, чувствуя, как нарастает раздражение. Неужели он притворяется?

— Ну, собака твоя! Белая, большая, такая… — я описала руками смутный овал в воздухе. — Кстати, какая у неё порода?

Он замер снова, и на этот раз его лицо стало совершенно непроницаемым, будто он силился разгадать сложнейшую загадку. Молчание затянулось.

— Почему Пушок? — наконец просипел он, и его голос звучал хрипло, почти сдавленно.

Вопрос был настолько неожиданным и глупым, что я на секунду опешила.

— А что? Ведь и правда, почему Пушок? — пробормотала я, чувствуя, как глупею на глазах. — Наверное… потому что он пушистый. Мягкий. И… добрый.

Сириус фыркнул. Коротко, беззвучно. Но в его глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое. Не ярость, а скорее крайнее изумление, смешанное с чем-то ещё, что я не могла определить.

— Днём у Пушка дела поважнее, — наконец произнёс он, отворачиваясь и глядя в лобовое стекло. Потом его взгляд снова вернулся ко мне, острый и пронзительный. — Как ты вообще его увидела?

Теперь уже я смотрела на него как на ненормального.

— Бестужев, ты же сам его каждую ночь ко мне отправляешь!

Он замер, его пальцы сжали ключ так, что металл, казалось, запищит.

— Каждую ночь? — он переспросил, и в его голосе впервые за всё наше знакомство прозвучала неподдельная растерянность.

Я кивнула, уже сама начинала чувствовать себя не в своей тарелке. Что здесь происходит?

И тогда Сириус Бестужев, наследник древнейшего волчьего клана, человек-ледышка, которого, казалось, ничто не могло вывести из равновесия, тихо, сдержанно усмехнулся. Звук был странным. Не издевательским, не злым, а… задумчивым. Почти человеческим.

Он так ничего и не ответил. Просто молча открыл свою дверь и вышел из машины.