Бесчувственный. Ответишь за все

41

Сознание вернулось к Сириусу не резким проваливанием из бездны, а медленным, теплым всплытием. Первым, что он ощутил, был запах. Не стерильной чистоты его спальни, не дыма аконитовой сигареты или крови.

Это был тот самый, пьянящий и дурманящий аромат, который сводил с ума его внутреннего зверя. Сладкий, как спелые персики, и свежий, как первый снег, с едва уловимой горьковатой ноткой, принадлежащей только ей. Он уткнулся носом в источник этого запаха в мягкую ткань ее футболки, под которой угадывалась упругая грудь.

Затем пришло осознание тактильных ощущений. Его рука, тяжелая и привыкшая сжиматься в кулак, лежала на ее талии, властно прижимая ее к себе. Ее стройная нога была закинута поверх его бедра, словно утверждая свое право на это пространство.

Он лежал неподвижно, пытаясь перезагрузить сознание. Это не было похоже на пробуждение после пьяного угара или боя. Это было... иное. И тогда обрывки памяти, чужие и непризнанные, врезались в его мозг. Мохнатая голова на ее коленях. Тихий шепот, смешанный со всхлипами. Глухое, утробное ворчание, исходившее из его собственной груди, успокаивающее ее дрожь.

«Он монстр, Пушок...»

«Ты всегда на моей стороне, да?»

Черт побери.

Пушок?

Зверушка не врала. Его второе «я», его волк, этот непримиримый и гордый хищник, тайком, пока разум спал, пробирался к ней и играл роль мохнатой грелки и безмолвного исповедника.

От этой мысли его лицо исказила гримаса. Его зверь, что не знал пощады, проникся к этой человеческой девчонке? Эта мысль была оскорбительна. Она была слабой, истеричной, никчемной. Раздражающей.

Он провел рукой по ее голой ноге, чувствуя под пальцами шелковистую кожу. Девчонка вздохнула во сне и перекатилась на спину, развалившись в позе звезды, беспомощно и доверчиво выставляя хрупкую шею. Его внутренний зверь замер, наблюдая, но не ощущая привычного порыва к доминированию или агрессии. Только... спокойствие.

Сириус приподнялся на локте, подпирая голову рукой, и принялся изучать ее. При свете пробивающегося сквозь жалюзи утра она казалась другой. Хорошенькой. Не в яркой, вызывающей манере женщин его мира, чья красота была оружием.

Ее черты были нежными, хрупкими, как фарфоровая безделушка. Словно хрупкий ледок, — пронеслось в голове, и он мысленно фыркнул. Откуда в его лексиконе взялись эти дурацкие, слащавые слова?

Глупость.

Вся эта хрупкость и нежность лишь подтверждение ее слабости. Она лежит рядом с ним, хищником, который может переломить ей шею одним движением, и даже не подозревает об опасности. Но... он не хотел этого делать. Не хотел причинять ей вред.

Воспоминание о ее вчерашнем срыве, о крике «Я ненавижу тебя!», заставило его сжать челюсти. Он перегнул палку. С ней так нельзя. Она не из их мира. Ее психика, как и тело, слишком хрупка. Ее нельзя ломать резко — она рассыпется, и от нее не останется ничего, кроме пустой, испуганной оболочки. А он... он хотел чего-то другого.

Он пролежал так до тех пор, пока ее сон не стал беспокойным, неглубоким, как утренний туман. Тогда он беззвучно поднялся с кровати, на мгновение задержав взгляд на ее рассыпанных по подушке волосах. Ощущение странной, гнетущей неудовлетворенности сковало его изнутри, словно тысячи острых игл. Он обрубил это чувство. Глупость. Сентиментальная чушь.

Волк внутри заворчал недовольно, протестуя против ухода, но Сириус заставил его замолчать. Он вышел из комнаты, оставив ее спать.

Уснуть снова он не смог. Вместо этого он нашел ее телефон, зарядил его и, поймав себя на абсолютно идиотской мысли. Он прогнулся.

Отогнал мысли и все же бросил телефон на простыню. Мнимая свобода. Пусть позвонит. Пусть попытается обрести опору в своем жалком мире. Он знал, кому она позвонит в первую очередь..

Не наследнику песчаников. Нееет. Те смски он давно удалил. Жалкий пес выслал девчонке документы о неприкосновенности. Подумать только, успей она их увидеть раньше, чем он их стер и распечатать и подписать… Оказалась бы под защитой песчаника и доступ к её телу был бы ему закрыт. Девчонку пришлось бы отпустить.

Это было бы огромной проблемой. Но у таких бумажек был срок. Опоздал жалкий щенок.

Облазив весь ее дешевый аппарат и не найдя ничего, кроме пары фотографий с матерью, глупых селфи и приложений с вакансиями, напоминающими ему о пропасти между их мирами. Ее подруга Мира была теперь далеко. Оставалась только мать.

И он не ошибся. Прислушиваясь к приглушенному бормотанию из-за двери, он уловил ноты страха в ее голосе, когда она говорила с матерью. Сердце билось пташкой. Напуганное.

Я хочу поцелуй.

Солгал и продешевил.

Он хотел гораздо большего. Он хотел ее всю, каждую клеточку, чтобы ее запах пропитал его насквозь. Но он понял — с ней нужна осторожность. Медленность. И не только из-за ее хрупкости. Его человек сообщил, что арбитры активизировались. Пока их внимание приковано к наследнику Медведей и его человеческой пассии, но взгляд может легко переметнуться на него.

Бояться ему было нечего, но лишнее внимание сейчас, когда отец давил с этим чертовым браком и искал убежище для своей человеческой шлюхи, было ни к чему.

Ирония судьбы. Имея истинную пару и высочайший статус, отец годами трахал человеческую женщину, оставаясь при этом непоколебимым моралистом для своего сына. Глядя на него, Сириус переставал верить в связь истинных.

Пиздеж это все.

Он закурил аконитовую сигарету, пытаясь заглушить едким дымом навязчивый сладкий аромат, все еще витавший в его обонянии. И с раздражением осознал, что Агата проигнорировала его приказ явиться в столовую. Она не пришла.

Губы Сириуса искривила холодная усмешка. Он попытался по-хорошему. Вышло не очень. Что ж. Значит, будет по-плохому. Но даже думая об этом, он ловил себя на том, что вреда ей он причинить не хочет. Не может.

Монотонный гул города за панорамным стеклом был единственным звуком, нарушающим тишину. Сириус стоял, сжимая в руке холодный корпус телефона. Его взгляд был устремлен в пустоту, но мозг обрабатывал только что полученную информацию.

Звонок был ожидаемым, но ответы — нет.

— Ты узнал что-нибудь?

— Единственное, что смог выяснить человеческая девчонка не родная дочь этой женщины. Она появилась семье в возрасте десяти лет. Документы и акты достал, в которых указано при каких обстоятельствах. История мутная и странная. Весьма странная.

Голос на том конце провода был ровным, лишенным эмоций, но каждое слово вбивало новый гвоздь в стену загадки, которой оказалась Агата.

— Девочку нашли по записям на заправке за городом. В памяти — ноль, не помнила ничего. Но очень быстро восстановилась. Буквально за три месяца освоила навыки самообслуживания и разговорную речь, и даже читать научили. Парадоксально быстро.

Сириус почувствовал, как мышцы его спины напряглись. Слишком быстро для травмированного ребенка. Слишком... удобно.

— Никаких данных о себе не помнила и так и не вспомнила, как показывают все последующие свидетельствования. Она проходила обследования вплоть до одиннадцатого класса в школе. Сохранились данные, что училась она очень хорошо, весьма талантливая девочка и умная. По меркам людей. Но, тут вот в чем странность. Девчонку нашли одну, маленькую, на заправке за городом. И никаких упоминаний об этом в СМИ нет. Ты понимаешь? Просто нет. Ребёнка нашли и тут указано, что были следы побоев, истощение... Сука, тут что-то нечисто. Но никаких данных нет, даже в деле очень много дыр. Её не искали, понимаешь? Её не искали. Ни через одну организацию, и ни одного пропавшего ребёнка с теми данными, которые есть у девки.

Воздух в гостиной стал гуще. История с отравлением в баре меркла перед этим откровением. Агата была не просто случайной человеческой девчонкой. Она была аномалией. Ненайденным ребенком с кричаще пустым прошлым.

— Ещё указано, что у девчонки есть шрам на лопатке. Ты видел такой? Тут фотки нет, но написано, что шрам был свежий, буквально кровоточил, гноился.

Сириус замер. Нет, он не помнил. В постели его взгляд скользил по ее телу, но он был слишком поглощен обладанием, чтобы изучать шрамы. Теперь же этот кусок информации вспыхнул красным сигналом.

— Ищи дальше. Копай информацию. Сегодня посмотрю, что там за шрам, пришлю тебе описание. Будешь искать дальше. Понял?

— Понял, — последовал немедленный ответ, и связь прервалась.

Сириус отложил телефон и снова посмотрел в окно. За стеклом кипела жизнь города, но его мысли были здесь, в этой квартире. В соседней комнате. Агата сидела там, нервная, ничего не подозревающая о том, что ее прошлое, как мина, медленно начинает прорастать в ее настоящее. Их предстоящий разговор был уже не просто напоминанием о субординации. Он был первым шагом в расследовании. Ему нужно было увидеть этот шрам.

Он направился в ее комнату без стука. Дверь была приоткрыта. Картина, которую он застал, на секунду заставила его замедлить шаг. Она сидела на кровати, сгорбившись над толстым учебником. Ее поза выдавала изнеможение. Глаза были полуприкрыты, она несколько раз зевнула, по-кошачьи и неслышно, и снова пыталась вникнуть в текст, не замечая его присутствия. Она пыталась учиться. В его логове. Среди всего этого хаоса, что он обрушил на ее жизнь, она цеплялась за свою старую, человеческую рутину. В этом был какой-то дурацкий, упрямый стоицизм, который он, к своему удивлению, не находил отталкивающим.

— Агата, — произнес он ее имя, и она вздрогнула, как от удара током. Книга с шумом захлопнулась. Она метнулась на край кровати, отдаляясь от него, а ее взгляд, полный опаски, устремился на него из-под густых, опущенных ресниц.

— Скажи мне, Агата, почему ты сегодня опять ослушалась меня? — его голос был ровным, безразличным. Ему нужна была правда. Нужно было услышать ритм ее сердца.

Она тяжело вздохнула, и ее щеки покрылись предательским румянцем. Она отвела глаза, сжимая край матраса пальцами.

— Я опоздала на пару, потому что задержалась с утра с мамой, и меня оставили после пары на весь обед. Отпустили за пять минут до начала следующей пары, и я только успела добежать до другой аудитории.

Он слушал. Внимательно. Ее сердцебиение учащалось от страха, но не от лжи. Она говорила правду. Он кивнул, делая вид, что удовлетворен. Дело было не в этом. Пришло время для главного.

— А теперь к делам более интересным, — он сделал шаг вперед, и воздух в комнате словно сгустился. — Покажи мне свою лопатку. Ту, на которой есть шрам.

Глаза ее округлились, в них мелькнул настоящий, животный ужас. Вся кровь разом отхлынула от ее лица, оставив кожу мертвенно-бледной. Эта реакция была красноречивее любых слов.

Она боялась его.