Бесчувственный. Ответишь за все

25

Он вошел в комнату медленно, словно тень, материализовавшаяся из самого хаоса. Его фигура возвышалась над учиненным беспорядком, затмевая собой все.

Сломанную дверь, и разбросанные вещи, и застывших в ужасе девушек. Воздух сгустился, наполняясь тяжелым, невыносимым давлением его альфа-ауры, от которой звенело в ушах и перехватывало дыхание.

Следом за ним в комнату влетел Леон, его обычно каменное лицо было бледным, как полотно. Он схватился за косяк двери, его взгляд метнулся ко мне, задержался на синяках и крови, а затем, с выражением леденящего душу предчувствия, перевелся на свою сестру.

Рядом с Леоном замер Павел, вторая верная тень Бестужева, чье имя я теперь знала. Его глаза, холодные и оценивающие, сканировали помещение, фиксируя каждую деталь этого кошмара.

Но я смотрела только на Бестужева. Только на него.

Мира, вырвавшись на свободу, тут же подлетела ко мне, помогая подняться. Я оперлась на ее плечо, мир поплыл перед глазами, закружилась голова. Она гладила меня по спине дрожащей рукой, ее саму сотрясала мелкая, лихорадочная дрожь. Я чувствовала, как ее пальцы судорожно сжимают края моей кофты, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом ужасе.

Бестужев молчал. Так же медленно, с убийственной неспешностью, он подошел ко мне. Мира инстинктивно отпрянула, отступив на шаг, и я осталась с ним один на один. Его рука, сильная и безжалостная, схватила меня за подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза.

Его лицо было каменной маской, ни один мускул не дрогнул. Но я, все мое избитое, измученное тело, ощущало те вибрации, что исходили от него. Глухую, сдерживаемую бурю, готовую вот-вот вырваться наружу.

Он провел большим пальцем по моим распухшим, окровавленным губам, и я невольно поморщилась от боли. Затем, с пугающей аккуратностью, он повернул мою голову сначала в одну сторону, потом в другую, изучая повреждения. Его брови чуть сдвинулись, когда он увидел то, что оставила на моей коже первая, особенно сильная пощечина Сары. Я была уверена — синяк уже проступал.

Он по-прежнему молчал, но из его груди, от сбившегося дыхания, донеслась низкая, зловещая вибрация. Тихий, предупредительный рык. В следующее мгновение его взгляд, полный бешеной ярости, обрушился на Сару.

Та заскулила, съежившись, словно пытаясь стать меньше.

Из дверного проема послышался голос Леона, напряженный и умоляющий:

— Сириус, я прошу тебя, не надо. Я сам ее накажу.

Бестужев не отвечал. Вместо этого он положил свою мощную ладонь мне на талию и резко притянул к себе, заставив уткнуться лицом в его грудь. Ткань его рубашки была прохладной, а запах… Запах был холодным, с примесью чего-то металлического, острого, как сталь и зимний ветер. И странно, в самой глубине души, под слоем страха, боли и унижения, поселилась крошечная, иррациональная нотка спокойствия.

Мое тело расслабилось, словно признавая: здесь, в руках самого опасного оборотня, я в безопасности. Пусть он чудовище. Но в этот момент он был на моей стороне.

Его голос прозвучал прямо над моим ухом, низкий и вибрирующий, от которого по спине пробежали ледяные мурашки, впиваясь в позвоночник тысячами маленьких игл.

— То есть, за то, что твоя сестра посмела тронуть то, что принадлежит мне, я должен ее просто отпустить? Ты так это видишь, Леон? — прорычал Бестужев, все еще прижимая меня к себе.

— Сириус, я не прошу просто ее отпустить! Ее накажут дома. По всей строгости, клянусь, накажут!

— А какая разница? — Сириус произнес эти слова с ледяной, смертоносной рассудительностью. Его тело под моими ладонями, которые я инстинктивно положила ему на грудь, было напряжено, как стальные канаты. — Накажу ее я по всей строгости или вы дома?

Я почувствовала, как Леон замирает. Воздух стал густым, как сироп.

— Сириус, — заговорил он, и в его голосе прозвучала неподдельная мольба, — если ее накажешь ты… То это будет последнее, что с ней случится. Она не выживет после тебя.

Я повернула голову, скосив глаза, чтобы увидеть Сару. Она опиралась руками о туалетный столик, и ее всю трясло, будто в лихорадке. Глаза, полные животного ужаса, метались от Бестужева к брату и обратно. Я была уверена, что она моментально протрезвела и начала понимать всю чудовищную глубину своей ошибки и то, в какую бездну ее завела собственная ярость и ревность.

— Агата, — тихо произнес Бестужев, и его голос прозвучал так близко, что я вздрогнула.

— Да? — ответила я, и мой собственный голос показался мне хриплым и чужим.

— Как ты считаешь, мне стоит убить Сару за то, что она посмела с тобой такое сотворить?

Вопрос повис в воздухе, острый и смертоносный, как лезвие гильотины. Я вздрогнула и подняла на него глаза. Мы стояли так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах, хоть он и не наклонялся ко мне.

Перспектива отнять чью-то жизнь… Она никогда не прельщала меня. Я считала, что каждый должен получить по заслугам, но смерть? Нет. Не это.

— Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то умирал, — тихо, но четко сказала я.

Он холодно хмыкнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку, но без тени веселья.

— Тебе повезло. Цени мою доброту. — Затем он поднял голову и бросил через плечо: — Леон, забирай свою сестру. Я хочу присутствовать на наказании лично. Оно будет исполнено завтра вечером. И оповести своих родителей о моем приезде.

Он отпустил мою талию, но тут же перехватил за запястье, сжимая его так, что кости затрещали, и резко потянул за собой из комнаты. Он не дал мне ни шагу ступить самостоятельно, не говоря уже о том, чтобы собрать вещи. Я почти бежала за ним, спускаясь по лестнице, мои ноги едва успевали за его длинными, стремительными шагами.

— Сириус, подожди! Там остались мои вещи! Сириус! Бестужев!

Он резко остановился, и я, не успев затормозить, с размаху врезалась в него. Он развернулся и перехватил меня, его пальцы впились в мои плечи, удерживая на расстоянии вытянутой руки. Его лицо было так близко, что я видела, как сузились его зрачки.

— Агата, замолчи. Сейчас лучше не выводи меня из себя. — Его голос был тихим и оттого еще более опасным. Он развернулся, потянул меня к машине, открыл дверь и буквально впихнул на пассажирское сиденье. Сам сел за руль, и мы сорвались с места с визгом шин.

Мы ехали в гнетущем молчании, которое давило сильнее любого крика. Я смотрела в темное окно, на мелькающие огни города, чувствуя, как внутри все закипает от обиды, несправедливости и страха.

— Куда мы едем? — тихо спросила я, почти не надеясь на ответ.

— Мы едем ко мне домой, — его голос прозвучал ровно, но в нем слышалась стальная хватка. — И сейчас мы с тобой поговорим о том, как хорошо ты меня слушалась, когда я сказал, где тебя ждать.

От этих слов меня будто окатили кипятком. Я повернулась к нему, забыв о боли и страхе, чувствуя лишь яростный протест.

— Стоило тебя ждать на улице? Институт закрыт, на дворе ночь! Я бы замерзла!

— А какого черта ты мне не позвонила?! — его вопрос прозвучал как удар хлыста, заставая меня врасплох.

— Я не позвонила? Это я должна была тебе звонить!? У меня даже номера твоего нет! — выдохнула я, не веря своим ушам. — Это ты должен был мне позвонить и предупредить, что задерживаешься! Я не буду ждать тебя на улице, как собака! Я человек, слышишь? Человек! И я не могу беспрекословно слушаться приказов, которые подвергают мою жизнь опасности!

— Тогда на какой черт вы им дверь открыли, Агата? — он произнес это сквозь стиснутые зубы, его пальцы с такой силой сжали руль, что кожаный чехол затрещал.

— Мы не открывали им дверь! — огрызнулась я, сжимая кулаки. Весь этот разговор, его обвинительный тон, выводил меня из себя.

— Тогда как они попали туда? И почему от тебя такой яркий запах? Я дал тебе с утра средство для его устранения! Его должно было хватить еще на раз! Какого черта ты не воспользовалась?

Вот оно. Снова я виновата. Он выставит меня виноватой во всем. А я не хотела быть виноватой! Я не была ею!

— Я оставила его в комнате! Я же не думала, что ты так сильно задержишься! В том, что произошло, виноват ты сам! — выпалила я, и тут же почувствовала, как по щекам катятся предательские слезы. Ярость и обида смешались в один горький коктейль. — Останови машину. Я доеду до матери. Не хочу с тобой находиться.

Он лишь цинично поднял бровь и прибавил газу. Машина рванула вперед, вжимая меня в кожаное сиденье.

— Нет, — коротко бросил он. — Ты поедешь со мной. Ты моя. И только я решаю, где ты будешь находиться.

Этой фразы было достаточно, чтобы сорвать последние предохранители. Вся кипевшая во мне ярость, обида и боль выплеснулись наружу.

— Я не вещь! Я своя, не тебе решать за меня! Это ты виноват, что она на меня напала! — закричала я, повернувшись к нему. — Ты виноват, слышишь, Бестужев? Ты во всем виноват, черт тебя подери! Если бы не ты, я бы спокойно училась и не попала бы во все эти ситуации! Меня бы не пытались отравить в чертовом баре, потому что я бы в него сама не пошла! На меня бы не напала бешеная самка оборотня только потому, что от меня несет тобой!

Он резко и сильно ударил по педали тормоза. Машину закрутило, задние колеса пошли в занос, мы описали дугу, поднимая фонтан брызг из-под колес, которые тут же тяжело осели на лобовое стекло. Прежде чем я успела понять что происходит, он рванулся ко мне, перегнувшись через разделяющее нас пространство. Его рука впилась в мою кофту, резко притягивая к себе.

Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло мое лицо. В его глазах бушевало адское пламя — ярость, одержимость, что-то темное и неконтролируемое.

И в следующий миг его губы грубо, почти жестоко обрушились на мои.