Белый генерал. Большой концерт

Глава 8 Большие маневры

Берлин, Вильгельмштрассе № 77, рейхсканцелярия, 5 июля 1879 года.

Великолепный особняк князя Бисмарка в центре Берлина по всеобщему мнению олицетворял мощь новой Германской империи и величие ее творца. Принцы, обитавшие по соседству, жили куда скромнее канцлера — без адъютантов, ординарцев и толпы прислуги у входа в их дворцы. Их обиталища были хороши, но не могли сравниться с роскошью бывшего палаццо Антона Радзивилла, на ремонт которого потратили немало денег из французских репараций.

Бисмарк принимал двух главных генералов императорской армии — ее мозг, ее гордость, Хельмута Мольтке, и его молодого помощника и новую восходящую звезду, Альфреда фон Вальдерзее, — в том самом зале, где заседал Берлинский конгресс. Именно здесь, в этих серых стенах с позолотой, ковалась победа над Россией, именно здесь канцлер, по его выражению, не позволил престарелому Горчакову взобраться себе на плечи, чтобы использовать их в качестве пьедестала. Именно здесь был похоронен Тройственный союз, пусть формально он и сохранился, и пришла пора решать, куда двигаться дальше. Князь находил выбор места для встречи символичным — пусть и вычурно, но в его духе.

Канцлер в черном кирасирском мундире с эполетами и желтыми кантами совершенно не походил на собственные изображения на портретах. Незадолго до конгресса он отпустил бороду — она его не портила, но все же вызывала каждый раз что у Мольтке, что у Вальдерзее легкую оторопь. Отношения генштабистов с Бисмарком нельзя назвать безоблачными, они преклонялись перед мощью его личности, но имели и свое мнение — полем битвы была и оставалась внешняя политика империи.

— Итак, господа, жребий брошен! — громко возвестил князь, и его твердый голос вознесся к высокому потолку зала, заметался меж стен, ударил в высокие прямоугольные окна подобно майскому грому. — Вопреки последним неудачам Вены, я все же решил подписать с ней договор о военном союзе. Не мне вам объяснять, против кого он направлен.

Генералы понятливо склонили головы.

— Вы задаетесь вопросом «почему?», — грозно констатировал Бисмарк и встопорщил пышные усы. — Я отвечу. Изворотливость австрийцев, стремящихся продлить агонию своего слепленного из разнородных элементов государственного детища, может обеспечить длительное существование «больного человека». Но может и дать трещину в любую секунду. Вопрос лишь в том, кто выйдет победителем из схватки за «австрийское наследство» — будет ли оно целиком проглочено Германией, или Россия сумеет отхватить славянский кусок пирога.

Возражений не последовало. В Генштабе пришли к парадоксальному мнению, что Боснийское фиаско, положившее конец излишне целеустремленным планам Вены продвижения на Балканах, снизило напряженность в международных делах. Более того, оно на руку Берлину, ибо подтолкнуло Вену благосклоннее отнесись к пангерманской идее. Что ж до Бисмарка, он всегда относился к желанию Вены продвигаться к Эгейскому морю с изрядной долей скепсиса, на потенциал сербов и болгар смотрел с нескрываемым презрением, а их государства называл не иначе как «грязными мерзкими гнездами». Другое дело — с этим все присутствующие в зале были согласны без оговорок — создание германской стратегической оси от моря Балтийского до Адриатического.

— Последние события говорят нам, что пределы венской изворотливости достигнуты, — осторожно заметил Мольтке.

— Вот именно! — загремел князь, беря собеседников на голос. — Значит, в случае беды мы должны быть готовы поддержать усилия Андраши кровью и сталью.

Мольке поморщился:

— Мы сами оттолкнули русских от себя. Здесь, в этом зале.

— Россия, даже если император Александр не желает войны, полна злобы по отношению к нам, — не опровергая, но и не поддаваясь, заметил Вальдерзее. — Я уверен, что уже существует тайный союз Петербурга и Парижа. Мы не имеем права отвлекаться ни на что другое, кроме предстоящей нам борьбы с Францией и Россией.

— Не сгущайте краски, генерал, — рыкнул Бисмарк. — Быть может, это случится в будущем, но не сегодня.

— Если русские нападут на нас из-за того, что мы придем на помощь Австрии, французы своего не упустят.

Бисмарк помрачнел. Он постоянно укорял себя за то, что недооценил финансовую мощь французов. Они выплатили гигантскую сумму в пять миллиардов франков всего за два года вместо четырех и принялись усиленно готовиться к реваншу. Канцлер хотел нанести им новый превентивный удар, но вмешался Петербург. Одно цеплялось за другое, и в итоге они пришли туда, куда он не стремился — к обсуждению возможности войны с Россией.

— Я всегда считал, что война против России, даже победоносная, будет нежелательным событием. Это опасная война, к тому же война, у которой нет приемлемой для нас цели. Но мы не можем позволить России уничтожить монархию Габсбургов и в случае русских побед над Австрией вынуждены будем, исходя из собственных интересов, вступиться за последнюю.

— Мы должны готовиться к превентивной войне с русскими, — упорно гнул свою линию Вальдерзее.

Его шеф был более осторожен в оценках:

— Если бы русская армия позволила себе проявить некомпетентность и застряла бы на Балканах хотя бы на два сезона, мы могли бы смотреть на нее снисходительно. Но все разрешилось в рамках одной кампании, и пренебрежительное отношение к потенциалу вооруженных сил нашего восточного соседа есть отныне непозволительная роскошь.

— Молодой Скобелев хорош — почти так же хорош, как вы, генерал, — любезно добавил Бисмарк.

Канцлер встал и зашагал по залу, постукивая по красным коврам своей тростью. Оба его собеседника знали, что на массивной палке выгравирована надпись по-русски «Ничего!» и как она появилась — Бисмарк любил рассказывать эту историю. В его бытность посланником в Петербурге случилось так, что Jamshtschik перевернул сани, в которых ехал прусский дипломат, и, вытирая ему разбитое в кровь лицо снегом, приговаривал: «Ничего! Ничего!» Бисмарка настолько рассмешила эта ситуация, что он заказал себе трость с такой гравировкой.

— Перво-наперво я отдам распоряжение прекратить операции с русскими ценными бумагами. Далее мы допустим утечку сведений о новом союзе. В России поднимется волна недовольства против германской нации. Нам будет только выгодно, если русские постепенно изгонят всех своих немцев, потому что Россия без них никогда ничего не сможет.

Мольтке согласился:

— Русские ещё долго не смогут справляться без помощи чужестранцев и, в частности, без немцев с их упорством, умением и верностью долгу. Волна антигерманизма нам на руку.

— А вытекающие из нее политические трансформации? — решил уточнить Вальдерзее, склонный доверять бисмарковским оценкам потенциала России.

— Образованные русские наивно ожидают немедленного исцеления всех своих недугов в случае введения конституции. Национальное легкомыслие и болезненное желание русских считаться столь же цивилизованными, как и жители Западной Европы, мешает даже самым рассудительным из них подумать о том, каким же образом конституция сможет разрешить все проблемы империи. Конституция в их глазах является таким же признаком цивилизации, как одежда европейского покроя. Но я не верю в то, что русский парламент сможет сделать правительству какие-либо практические предложения.

Вальдерзее напрягся как гончая собака, углядевшая свою жертву:

— Значит, время работает на нас? С каждым годом Россия будет только слабеть?

— Полагаю, что так, — припечатал канцлер, стукнув тростью об пол и нахмурив кустистые брови. — Пусть она утешает себя своим «ничего». Нужно лишь предупредить Петербург о том, что мы считаем себя сильнее, и напомним им мое любимое изречение: сила выше права!

— Давайте пригласим кого-нибудь из влиятельных русских на наши осенние маневры, — предложил Мольтке. — Пусть они увидят нашу силу и нашу готовность. Это остудит горячие головы.

— Скобелева! — ожививился канцлер, и напряженные морщины на его челе немного разгладились. — Мы пригласим Скобелева!

Билет из Варшавы до Берлина в вагоне первого класса стоил сумасшедшие 25 рублей 53 копейки — земский учитель меньше получал в месяц. Хорошо, что я ехал за казенный счет — при моих капиталах (спасибо батюшке, примерно в миллион рублей) вроде немного, но деньги таяли с умопомрачительной скоростью. И так пришлось знатно потратиться в столице Царства Польского, чтобы обновить гардероб. Я уже молчу о расходах на заказы для прииска в Мурун-Тау. Ежели тебя простой люд окрестил народным генералом — это не только бесплатно на саночках по Невскому прокатиться, но и возможность получить по свистку любое потребное количество людей для нужд хоть военных, хоть производственных. Создать, как советовал Дядя Вася, «вневедомственную охрану» для охраны приисков из «уходцев» — не проблема. Найти мастеровых для работы на них — не проблема. Железнодорожных строителей? Не проблема! Только брось клич! Однако на все требовалось деньги, деньги и еще раз деньги — Секунд Расторгуев завалил меня счетами.

Но не растущие не по дням, а по часам траты были причиной моего бешенства, и не подозрение, что меня нарочно убрали из Средней Азии на время геоктепинской экспедиции генерал-лейтенанта Лазарева и отправили на маневры в Германию. Немецкая пресса — вот что вывело меня из себя настолько, что я отбросил газетные листки, словно в руки попалась ядовитая пустынная змея. Они были полны наглой лжи, себялюбивых толкований, обидных России, и — так бы и убил — призывов к австрийцам не щадить православной крови.

— Мерзавцы! Они пишут так, будто война с Россией решенное дело. Издатели специально раздувают ненависть к нам и накачивают бюргера прусским милитаризмом и «Drang nach Osten», а юнкера им рукоплещут, мечтая об украинских черноземах, — яростно произнес я вслух, уставившись в стенку пустого купе. — Конгресс окончательно открыл мне глаза, маска дружелюбия сброшена: слушать ликование врагов — это бесит. Бесит!

— Ты преувеличиваешь роль издателей, их интерес всегда денежный. Они публикуют то, что хотят читать подписчики.

Небезынтересно, никогда не смотрел с этой стороны.

— Сам же сказал: идея продвижения на Восток находит отклик в сердцах прусских землевладельцев.

Но какое дело до схватки с Россией простому немцу? Мы же во всем ему потакаем, позволяем безнаказанно делать что угодно в собственной стране. Даем во всем привилегии, а потом сами же кричим, что колбасники своею аккуратностью и терпением все забрали в руки. Конечно, отчего же и не брать, когда им добровольно уступают.

— Немец, если у него винтовку отнять, существо полезное, а Россия в экономическом отношении поле непаханное. Они да американцы могут много сделать, хоть бы в наших проектах.

Ага, пусти козла в огород!

— Миша, у тебя к фрицам ярость, как у ребенка!

Я смутился: Дядя Вася попал в самую точку. Первым моим воспитателем был немец. Он лупил меня, заставив себя возненавидеть, и ничему не научил. А потом появился месье Жирардэ и перевернул мой мир. Он привил мне интерес к знаниям, к иностранным языкам, к истории и музыке, открыл, как работать над собой — ежедневно, ежечасно, не покладая рук. Не будь его, не появился бы и Белый генерал. И до сих пор оставался моим другом, рвался в армию, чтобы быть рядом. Мы обязательно встретимся в Париже, куда я отправлюсь после Берлина.

— Один мерзавец не повод ненавидеть целую нацию, — снисходительно пожурил меня Дядя Вася.

Можно подумать, ее есть за что любить?

— Почему нет? Усидчивость, трудолюбие, любовь к порядку.

Это говорите мне вы — тот, кто прошел через жуткую войну с германцем⁈

— Они жертва гнусных политиканов. При вменяемых руководителях фриц вполне себе достойный союзник.

Ха-ха-ха! Вы повторяете слова Меттерниха: немцы тем и хороши, что когда их побьют и толкнут в угол, то они там и остаются; но когда они сильнее, это — сама грубость.

— Ох, Миша, Миша, голова у тебя светлая, но взгляд зашоренный. То с панславизмом носишься, то с антигерманизмом. Но в одном ты точно прав: если ничего не делать, схватка неизбежна. И надо готовиться изо всех наших сил.

Я удовлетворенно цокнул языком — в этом вопросе наши мнения полностью совпадали. В отличие от погрязших в иллюзиях старцев, дремлющих на берегах Невы.

Не люблю Берлин. Пребывание в Бранденбургской песочнице*, особенно в летнее время, совершенно невыносимо. Какой прок в любовании монументальной градостроительной безвкусицей, или в убивании времени с риском для желудка в единственном приличном ресторане Гиллера под липками, или в прогулках по гладкой унылой местности, прорезанной болотистыми притоками Шпрее? К моей несказанной радости, отираться в германской столице не пришлось, сразу по прибытии отправился под Страсбург на маневры.

Бранденбургская песочница — прозвище Берлина, намекающее на местные почвы и на кучу песка, которую изводила рейхсканцелярия для присыпки чернил на бумагах

— Немцы скрывают от всех свои секреты, — пожаловался мне наш военный агент в Германской империи. — Быть может, вам удастся что-то разведать?

Что-то? Как бы не так! Я был полон надежд раскрыть все тонкости военной машины Второго Рейха. Его генералы знали о моем к ним отношении, но не устояли перед моим обаянием. Я лез везде, где мог, вникал во все — в организацию пехоты, кавалерии и артиллерии, во взаимодействие родов войск, в тонкости тактических приемов, методы обучения, вооружение, снабжение. И делал заметки в свой неизменный блокнот, полагая составить объемистый доклад для Генерального Штаба. Я не только учился, выискивал моменты, которые могли нам пригодиться, но и слабости, которые позволят победить этого сильного врага на поле боя.

Пушечный гул и ружейная трескотня не смолкали до вечера, клубы дыма заволакивали зеленые эльзасские холмы и скаты Досенгейм — Виверсгеймского плато — орудийная прислуга и пехотные батальоны не жалели холостых зарядов. Кавалерия лихо носилась среди наступающих порядков, ее шеф, принц Фридрих-Карл, гонял своих подчиненных в хвост и гриву.

Меня поразила та целеустремленность, с которой начальники всех степеней решительно, преодолевая все препятствия, приводили к назначенному часу и месту свои части. Никакой путаницы, приказы отдавались четко и вежливо — офицерский корпус, сознавая себя существами высшего порядка, действовал как единый механизм. А их подчиненные, в чьих жилах плескалась тяга к порядку, к дисциплине, исполняли все точно, без малейшей расхлябанности. Ну, почти… Одна рота на моих глазах влезла в непролазную грязь и потеряла в ней сапоги. И застряла, не зная, что делать. Наши солдатики плюнули бы и пошли дальше в атаку босиком, а эти ни-ни — полный ступор.

Отлично, но несколько безрассудно действовала артиллерия. Развернутая справа на расстоянии в две версты, она смещалась к линии атаки — я видел своими глазами, как батареи в итоге разместились всего в полутора тысячах шагов от атакуемого противника в надежде нравственно пошатнуть неприятеля и воодушевить наступающую пехоту. И не мог не отметить слаженность ее действий в концентрации общего огня на одном участке. И очевидную уязвимость орудийных расчетов после такого сближения — отличная цель для метких стрелков у обороняющихся. Запомним!

Нет, не все было гладко в Датском королевстве. Я взял на заметку, что в атаке немцы явно пренебрегали закрытой местностью, наступали сильно скученными колоннами, имея перед собой густую цепь стрелков, и сильно растягивали свою линию, стремясь охватить оба или один фланг обороняющихся. А те явно упускали возможность прорвать кордон, словно не замечая, что общий резерв у противника отсутствует — в решающий момент были отчетливо видны длинные, плотные линии пехоты, не имеющей нигде опорного пункта, их легко можно опрокинуть, если точно уловить момент. Атака и только атака, наследство франко-прусской войны.

— Генералы всегда готовятся к прошедшей войне, уж мы это на своей шкуре ощутили, — хмыкнул Дядя Вася. — Обрати внимание, фрицы совсем не понимают роли пулеметов.

Да, и это при том, что совсем недавно британцы отомстили зулусам за поражение при Исандлаване — при Рорк-Дрифтс, а потом при Гингиндлову* с минимальными потерями буквально выкосили сотни наступавших туземцев, отчаянных бойцов, при помощи картечниц и скорострельных винтовок Мартини-Генри.

Исандлавана, Рорк-Дрифтс, Гингиндлову — места сражений в англо-зулусской войне 1879 года

Гатлинги против ассегаев… Не самый подходящий пример. Хотя… Та же Ловча или Зеленые горы преподали нам кровавые уроки.

— Вот-вот! А теперь представь, что будет, если солдатам дать пулеметы и магазинные винтовки! Смотри! Смотри!

На наших глазах сторона обороны предприняла попытку контратаки: снова плотные колонны! Их же можно смести огнем скорострельных картечниц и орудий Барановского. Оборона заключается в стремительном наступлении — это господствующее заблуждение немецких стратегов, не сумевших извлечь уроков из боев на Балканах. Только один генерал озаботился устройством траншей для своих частей, игравших от обороны. Но все равно, на моих глазах они построились в три шеренги и встретили наступающих залпами — первая лежа, вторая с колена и третья стоя. После этого последовала контратака в плотных порядках, с развернутыми знаменами и под звуки полковых оркестров.

— Красиво идут! Интеллигенция! — засмеялся Дядя Вася. — Накрыть их из пулеметов кинжальным огнем, посмотрел бы, как запоют.

Но я также наступал на Зеленых горах. Музыка очень помогает солдату сохранить дух. Это важнейшая, но позабытая заповедь Наполеона.

— Перебежками в цепях, Миша, и никак иначе. Что-то похожее демонстрировала наступающая сторона. Но будь немцы поумнее, закопались бы в землю, и хрен бы их кто выбил.

Да, я заметил. Не желают германцы за лопату браться. И совсем не думают о тыловых редутах. Укрепились бы в глубину, и получили бы прекрасную возможность для маневра против фланговых охватов. Особливо против кавалерии. Я заметил, что немцы начали придавать ей большое значение, сводя в большие соединения и придавая им самостоятельную роль.

— Ошибка! Что может сделать конница против пехоты в окопах? А вот один или два пулемета против такой массы — смерть!

В германской армии не считается позором, если кавалерия нарвется на сильный огонь. И ставка делается исключительно на холодное оружие. Спешивание, стрельба — это не для конницы. Быстрота и натиск!

— Архаика! Самостоятельная роль? Да, глубокие рейды по тылам, но атаки в пешем строю! А гонять кавалерию на поле боя большой толпой — бред!

Возможно, вы правы. Маневренность куда важнее — в этом мы ни раз убедились даже в Далмации, не говоря уже о Шипкинских боях. Немцы зациклились на мысли, что, если офицеры-кавалеристы на высоте, они могут уловить наиболее чувствительный момент и добиться страшных результатов, если атаковать дерзко и внезапно. Пехоте не останется ничего другого, кроме как лечь на землю и только тем спастись. Но не могу не отметить ловкости, с которой перемещаются по полю боя прусские эскадроны. И лошади у них прекрасные — болота, канавы, кусты для них не препятствие. Разведка, караулы, пропускные посты — все очень неплохо поставлено, должен признать.

— И что? — рассердился Дядя Вася. — Нет, в кавалерийских наскоках я вижу не силу, а слабость немцев. И возможность, Миша! Отличную возможность научить их родину любить! Для пулемета нет разницы между ассегаем и палашом!

Я задумался. Идеи Дяди Васи требовали коренного изменения полевых уставов. Да вот беда: как втолковать эту необходимость нашим генералам, привыкшим долбить чугунным лбом в укрепления противника?

Вероятно, немцы посчитали, что достаточно побряцали оружием и я поражен боеготовностью I и XV корпусов.

На обеде, завершающим маневры, где присутствовали сто две персоны в золотом шитье галунов и эполетов и я как белая ворона — в неизменном белом кителе, император Вильгельм усадил меня рядом и натуральным образом обласкал как родного сына, не уставая расточать мне комплименты. Он был от рождения сухорук, но умело скрывал свой изъян — имел специальную вилку с лезвием, как у ножа. Ею он пользовался с отменной ловкостью, а его лакей постоянно менял прибор. Отделив несколько кусочков от окорока в вине по-бургундски, монарх выдал мне странную фразу:

— Вы меня проэкзаменовали до моих внутренностей. Вы видели два корпуса, но скажите Его Величеству, что все пятнадцать сумеют в случае надобности исполнить свой долг так же хорошо, как эти два.

Я замер и сделал вид, что не знаю, что предпочесть — мозель-муссе или рейнвейн. Принц Фридрих-Карл, корча из себя лихого рубаку, хлопнул меня по плечу, наклонился и добавил:

— Дорогой друг, делайте что хотите, но Австрию мы вам не отдадим!

Эти странные реплики — не столь уж и странные, если подумать! — убедили меня окончательно в том, с чем я прибыл на маневры: немцы готовились к войне с нами. Что ж, пусть петербургская немощь тешит себя иллюзиями, я же не только напишу подробный доклад о прошедших маневрах, но и подготовлю план войны с Германией, хотя меня никто и не просил. Милютин — вот кто меня поймет, вот кто точно также, как и я, подозревает Берлин в нечестной игре. Великий князь Михаил Николаевич попросил меня не афишировать связи с военным министром, когда я был в Петербурге. Я потому-то и не пошел к нему на прием. Но мне совершенно очевидно, что мыслим мы в одном ключе. Для чего иначе потребовалось Дмитрию Алексеевичу создавать оборонительный плацдарм на наших западных границах и укреплять крепости — форты Новогеоргиевска и цитадель Варшавы?

Все эти воспоминания и мысли теснились в моей голове, пока ехал в Париж. Да, я выбил для себя трехмесячный отпуск, и не воспользоваться близостью к границе с Францией было бы непростительной глупостью. На Париж у меня серьезные планы — не загул, но важные встречи. И, быть может, немного личных…

— Первую схватку с германцем русская армия с треском проиграла, — спустил меня с небес на землю Дядя Вася.

Расскажите!

Генерал решительно завладел моим телом, вытащил карту Германии из саквояжа и принялся чертить схему не столь уж далекой будущей битвы в Восточной Пруссии — фантастика, если вдуматься. Но крайне полезная фантастика!

Так я узнал имена двух генералов, с именами которых связана тяжелые страницы истории русского оружия — Самсонова и Ренненкампфа. Дядя Вася говорил о них с осуждением, но не мог не признать, что в трагедии больше виноват Генеральный штаб, поставивший неверные задачи двум армиям, наступление которых напоминало удар растопыренными пальцами. Но и слепота командующих, лишенных нормальной разведки. Один потерял противника и даже не понял, что немецкое отступление превратилось в маневр. Другой влез в ловушку и утратил связь с наступающими частями. Германец таких ошибок им не простил. Но главное не это, а совершенство железных дорог Германии, позволяющее маневрировать огромными соединениями на значительных расстояниях. Переброска двух корпусов с французского фронта в восточную Пруссию — впечатляющая операция.

— Всякая сила имеет оборотную сторону. Сеть германских дорог это великолепный, отлаженный механизм. Разрушь его — и получишь ключ к успеху в войне с германцем, — задал мне загадку рассказчик.

Но по зрелому рассуждению я нащупал рациональное зерно в его словах и приступил к наброску плана. Сложность заключалась в том, что так еще никто не воевал. Это с одной стороны. А с другой — технический прогресс, особенно в военной сфере, ставил перед теоретиками будущих войн задачи, на которые могла ответить лишь практика. Каким бы ни был Мольтке гениальным штабистом, маневры I и XV корпусов убедили меня скорее не в силе, а в неготовности армии Второго Рейха к современной войне. И этим непременно стоило воспользоваться.

Но как? Как побороть закостенелость нашего генералитета, привыкшего воевать по-старинке? С кем создавать новую доктрину и учить армию воплощать ее в жизнь? Одни мои мысли уносились в кабинеты военного министерства, а другие — в Туркестан, к теоретикам и практикам. И если на севере я мог рассчитывать на понимание и единомышленников в лице Милютина и его людей, то юг меня тревожил. Во мне крепло убеждение, что геоктепинскую экспедицию ждет феерический провал — слишком шапкозакидательское настроение царило среди генералов, назначенных командовать.

Германские войска на маневрах, 1880-е годы