Белый генерал. Большой концерт

Глава 12 Ножа не бойся — бойся вилки, один удар — четыре дырки

Этот город с его крашеными в разный цвет четырехэтажными домами в порту, чтобы морякам было легче найти дорогу домой, предстал перед нами во всей красе раннего утра, когда выглянувшее из-за горного отрога солнце только-только раскрасило его первыми лучами. С палубы он выглядел куда более итальянским, чем Ницца. Ментон, он уже превратился в часть Ривьеры благодаря удивительно мягкому климату, и нам следовало проявлять больше осторожности — Стасси не улыбалось наткнуться на знакомых в обществе генерала, чей портрет примелькался в газетах. Вот она — обратная сторона популярности.

Нас встретил мой друг, дон Алоиз Мартинец — весь в шрамах и, как истинный карлист, с неизменным белым цветком маргаритки в петлице. Он носил его в честь своей королевы. Мы сблизились когда я помчался в Испанию посмотреть своими глазами на Гражданскую войну*, и прониклись взаимной симпатией под пулями в ущельях Сиерры Куэнцы.

Гражданская война — третья Карлистская война 1872−76 в Испании

Мы обнялись.

— Я не забыл, «русский брат дон Карлоса», как вы научили нас носить топливо в горы на себе, по вязанке на брата, — шепнул мне старый боевой товарищ.

Мы рассмеялись: дон Алоиз, конечно, должен был помнить, что я с известной долей скепсиса относился к прозвищу, придуманному мне испанскими крестьянами. Меня вовсе не возбуждали монархические претензии Карлоса VII, его потуги нарядить Испанию в феодальные лохмотья.

— Ты не представишь меня своей даме? — по моему непроницаемому лицу и по плащу с монашеским капюшоном, скрывающим лицо моей спутницы, испанский идальго догадался, что она желает сохранить инкогнито, и с врожденным чувством такта тут же добавил: — Молчу, молчу… Моя вилла в твоем распоряжении, слуги предупреждены, наслаждайтесь одиночеством.

Он передал меня своему человеку, еще раз обнял на прощание и скрылся в густых тенях, все еще царивших на узких улочках Ментона.

Нас со Стасси доставила сюда паровая яхта, принадлежавшая русскому военно-морскому флоту. Мне потребовался лишь один намек нашим морякам, чтобы план побега приобрел реальные очертания. И одна лишь телеграмма старому другу, чтобы получить временное пристанище на вилле «Мария-Франциска».

Это изысканное и уютное двухэтажное строение в итальянском стиле с плоской крышей скрывалось от посторонних глаз в глубине сада, за полукруглыми воротами, к парадному входу вела отсыпанная гравием дорожка, внутри все блистало принятой у испанских грандов роскошью — немного старомодная тяжелая мебель, ковры, гобелены, драгоценные вазы, прекрасная посуда, хрусталь… Один набор столовых золотых приборов, уже приготовленный на отдельном высоком столике и занимавший три яруса в специальной коробке, стоил целого состояния. На большом столе, накрытым белоснежной скатертью, был сервирован завтрак.

Но мы не хотели ни есть, ни отдыхать. Ночной переход при свете луны из Вильфранша к самой границе между Италией и Францией нисколько не утомил, моряки нас напоили чаем с бисквитами — мы хотели совсем иного. Стасси, быстро переговорив с экономкой, усвистела наверх приводить себя в порядок. Через полчаса, когда я заждался и извелся, разглядывая в свете разгорающегося дня зонтики пиний, лимонные деревья и яркие цветы в саду виллы, меня пригласили подняться.

Я зашел в спальню.

Кровать с балдахином была настолько велика, что я не сразу разглядел в полумраке женскую фигуру. Желания Стасси можно было не уточнять, она решила пойти ва-банк.

А я… растерялся. Замер у входа, не осмеливаясь сделать и шагу.

— Так, ты тут разбирайся, а я пойду, — деликатно самоудалился Дядя Вася.

Его слова вывели меня из оцепенения, я рванул ворот мундира с такой силой, что пуговица выстрелила куда-то в угол, дзынькнув о металл. Туда же полетел и сам мундир, а следом вся остальная одежда, и вот я уже сжимал Стасси в объятиях и покрывал ее поцелуями.

Но…

— Мне щекотно! — уперлась она в меня ручками.

Первый раз в жизни я проклинал свою гордость, свои щекобарды! Однако, если желания мужчины и женщины совпадают, их ничто не остановит. После нескольких экспериментов мы нашли обоюдно комфортные способы наслаждаться друг другом.

Ее губы заставили позабыть обо все на свете, мои глаза видели все и не видели ничего, кровь стучала в висках, пыл нарастал — я терпеливо привлекал Стасси к себе, а она то ускользала, то приникала ко мне, смелела, покорялась все более и более откровенным ласкам. Ее неопытность любовницы подкупала своей невинностью, распаляла, мне хотелось быть учителем и подопытным кроликом своей ученицы — вместе у нас получалось все лучше и лучше, наконец, мы достигли финала, сладкая истома разлилась по моему телу, а Стасси била легкая дрожь — какое блаженство чувствовать себя Мужчиной!

— Как хорошо, — прошептала Стасси.

Раскинувшись на огромном ложе, мы постепенно приходили в себя. Моя рука продолжала ласкать стройное, как тростиночка, тело, ее талию, казалось, можно было заключить в кольцо из ладоней.

— Налей вина, — она слабо показала рукой за изголовье.

Бутылка шампанского на льду в серебряном ведерке — что лучше него подойдет, чтобы отпраздновать победу, восстановить силы и страсть?

День разгорался, солнце все смелее прорывалось сквозь решетчатые ставни, воюя с таинственным полусумраком спальни, открывало мне все новые и новые подробности — небольшую крепкую грудь, точеную ножку с аккуратными пальчиками, изящный изгиб бедра… Мы не торопились покинуть постель. Мы думали лишь о любви, и шампанское оказалось кстати.

Время летело незаметно, нам не хотелось разрывать объятий. Словно потерпевшие кораблекрушение, дождавшиеся спасительного дождя, мы пили и пили друг друга, понимая, что очень скоро все закончится, что жизнь безжалостно разлучит нас.

— Меня окружают люди, прикрывающие свое ничтожество громкими титулами, — с горечью сказала Стасси в перерывах между ласками. — Порой я испытываю к себе глубокое отвращение, доходящее до ненависти — какую пустую жизнь я веду, бесцельную, праздную, лишенную надежды. От меня ждут лишь одного — наследника. Стельная корова в золотых яслях — вот мой удел. Такое отчаяние порой накатывает, такое желание вырваться из реальности этого кошмара… Невозможно.

Я поцеловал ее голову и внезапно уловил тонкий аромат духов. Он напомнил мне о маме, о ее нежности и заботе. О том, как она при всяком удобном случае отправляла мне ящичек с набором одеколонов, хорошо зная о моей тайной слабости. Это воспоминание вызвало желание поделиться со Стасси своей бедой. Она приняла его безропотно, несмотря на неуместность, обвила меня руками, осыпала лицо поцелуями, принося успокоение. Мы начали с того, что подарили друг другу тела, а закончили тем, что открыли свои раны. Все барьеры рухнули. Почти… Мы все еще оставались скованы законом, долгом и церковью. И с этим ничего поделать нельзя. Нам не суждено быть вместе — надо мной тяготеет церковный приговор, пожизненное безбрачие*, а про герцогиню и не о чем говорить, ее путы покрепче стальных цепей.

Пожизненное безбрачие — церковный приговор, вынесенный Скобелеву при разводе с кн. Гагариной, ибо он взял вину на себя.

О чем я думаю? К чему мечтания о невозможном? Ребяческая наивность — таков мой удел в любви, если верить друзьям.

Ближе к вечеру пришел голод. Можно было бы его утолить, приказав слугам накрыть ужин в столовой, но Стасси хотела другого.

— Ты похитил меня, мой Робин Гуд, и теперь обязан кормить в самых злачных местах Ментона. Хочу в тратторию! — она покинула кровать с божественной кошачьей грацией и потянулась за одеждой.

— Тебе не нужно возвращаться?

— Наплевать, — сверкнула Стасси зелеными глазами. — Совру, что застряла в Монако, или еще что-нибудь придумаю. Траттория! И обязательно с макаронами. Я научу тебя, как их едят в Палермо и Неаполе.

Искомая едальня — и безопасная, ибо вряд ли тут можно наткнуться на знакомых! — нашлась неподалеку, и, конечно, «злачной» ее могли назвать лишь утонченные аристократы — Стасси волне удовлетворили низкие потолки, закопченные стены и глиняная посуда, чтобы считать, что приключение состоялось. Как по мне, французским итальянцам можно позавидовать — приличное заведение для местных торговцев с весьма достойным ассортиментом. Нам подали омлет с трюфелями из Пьемонта, сезон которых только начался, лапшу с соусом песто, лигурийский сыр, пышный домашний хлеб, ароматное оливковое масло и кувшин домашнего вина. Стасси так осмелела, что сняла вуаль и, дурачась, показывала мне, как неаполитанцы с присвистом всасывают в рот макаронины. Мы хохотали с набитым ртом, позабыв о манерах.

Но когда мы добрались до лимонного пирога, Дядя Вася прервал нашу идиллию:

— Миша! Человек у входа, наблюдает за вами.

Я периодически оглядывал зал, но, увлеченный Стасси, лишь скользил взглядом по посетителям таверны, а оказывается, моя чертовщина бдила и замечала все, что видели мои же глаза. Упомянутый генералом человек явно выделялся на общем фоне лохматой бородой, свисающими до плеч космами и характерной красной блузой гарибальдийцев, воротник которой предательски выглядывал из-под потрепанного длинного плаща. Заметив, что я начал на него коситься, он быстро допил свое вино, бросил на стол мелкие монеты и исчез.

Что ему от нас было нужно? Я не придал значения этой встречи и, как оказалось, совершенно напрасно.

Два дня безоблачного счастья пролетели как один час, мы позабыли обо всем и даже пропустили вечерний поезд из Вентимильи, на котором Стасси собиралась вернуться в Канны. Она нисколько не расстроилась:

— Франц ни о чем другом не думает, кроме как о своем здоровье, и привык к моим отлучкам. Еще одна ночь в твоих объятьях — о чем еще мечтать?

С объятиями не задалось, в ночной тишине, когда, казалось бы, все слуги давно разошлись, снизу послышался какой-то шум — стуки, звон стекла. Я всполошился:

— Побудь наверху, дорогая, я схожу проверю.

Стасси беззаботно рассмеялась, но спорить не стала.

Я накинул рубашку, взял в руки спиртовую лампу и двинулся к лестнице.

На площадке замер, прислушиваясь. Тишина, лишь моя тень металась по стене, покрытой штукатуркой под каррарский мрамор.

Двинулся по ступеням вниз, вступил в столовую. Мне послышалось чье-то дыхание, поднял лампу повыше и… уткнулся взглядом в дуло пистолета. Его держал в руках сидевший в кресле смуглый молодой человек атлетического сложения, с высоким лбом под непокорной шапкой кудрявых волос и с неряшливой бородой. Вся его фигура дышала решимостью и спокойствием. Взгляд выдавал человека хладнокровного, привыкшего к опасности, риску, к смерти — такой нажмет спусковой крючок без малейших раздумий.

У него был напарник, тот самый лохматый-бородатый, который разглядывал наш со Стасси обед в траттории. Угрюмый тип все в том же плаще, но нацепивший широкополую шляпу, он зашел сбоку и молча ткнул мне в бок револьвером.

— Вы воры, бандиты? — спросил я по-итальянски, стараясь не выдать волнения.

— Вы ошиблись, генерал, — из кресла донесся ответ на чистом русском. — Меня зовут Сергей Кравчинский.

Я поставил лампу на стол около фруктовой вазы, наполненной апельсинами и яблоками.

— Убийца несчастного Мезенцова?

— Он самый, — добродушно улыбнулся этот упырь.

— Что вам от меня угодно?

— Присаживайтесь, поговорим. Отдаю дань уважения вашей выдержке. О вашем бесстрашии ходят легенды, я точно такой же, — похвастался террорист по-русски. Уловив в моих глазах насмешку, он с пылом выдал: — Да будет вам известно, что на следующий день, после того как сразил шефа жандармов, я повел в театр всю группу революционеров…

— Позерство! — отчеканил я, опускаясь на стул у стола и держа руки на виду.

— Мы просто показали всем, что не боимся жандармских палачей! Я и в Боснии сражался, подобно вам. Сидел в итальянской тюрьме в ожидании казни. Ничто не могло меня сломить!

— К чему эти рассказы? — раздраженно воскликнул я. — В чем вы пытаетесь меня убедить? В том, что можно поставить на одну доску подлый удар из-за угла и праведную смерть в бою?

— Хотел бы, чтобы вы увидели в нас не каннибалов, а людей гуманных, высоконравственных, питающих ко всякому насилию глубокое отвращение, которых правительственные меры толкают на крайние меры. И способных на великие жертвы во имя идеалов.

— Я вижу перед собой человека, привыкшего бахвалиться. Быть может, в кругу ваших товарищей, в возбужденной среде, потерявшей нравственные ориентиры, вам кажется, что ваша жизнь праздник. Но это не так. Я не разделяю ни ваших целей, ни ваших методов.

Кравчинский засмеялся. Что его так развеселило, отчего так заблестели глаза? Он что, и вправду считает свою жизнь великолепной? Образцом для подражания? О, да! Он смотрит на других, представляя себя высшим существом, которому не подходит унылая темная нора по имени бытие простого человека. Как же прав был Федор Михайлович, когда мастерски вскрыл подоплеку этих господ. «Тварь ли я дрожащая или право имею?» и старушку-процентщицу по голове топором — тюк! — это как раз про них, про Кравчинских.

— Вы такой же азартный игрок, как и я, Михаил Дмитриевич. Мы с вами не можем жить без риска.

— По-видимому, так, — согласился я. — Риск риском, но на что вы живете?

Сергей смутился. Он махнул своему напарнику, чтобы тот опустил револьвер.

— Давайте опустим вопрос об источниках моих доходов. Вы же не думаете, что я заявился к вам посреди ночи, чтобы ограбить?

— А зачем же еще?

— Мне нужна ваша жизнь, генерал.

Чертов фанатик, он произнес это так равнодушно, будто все уже решено. Все правильно я понял: прототип Раскольникова решил пощупать пределы своего прав.

Я вздрогнул: Стасси! Знают ли налетчики, что наверху укрылась Романова, племянница Императора? С них станется расправиться и с ней.

— Даме наверху ничто не угрожает? — осторожно спросил, ожидая ответа с содроганием.

— Я же сказал вам, что мы не каннибалы.

От сердца отлегло, но в душе поднималась волна ярости.

— Вульгарные честолюбцы или кровавые идеалисты нечаевского типа — вот вы кто! Чего же вы ждете? К чему все эти пустые разговоры? Не изображайте из себя опереточного злодея. Стреляйте!

— Немного терпения, генерал. Ночь только началась, времени у нас предостаточно. Я хочу, чтобы вы поняли мои мотивы.

— Бред!

Кравчинский поднял свободную от оружия руку, дуло его пистолета все также было направлено на меня.

— Я все объясню, — чуть взволновано сказал он, изменяя своему спокойствию. — Понимаете, ваше убийство произведет дурное впечатление в Европе…

— Боитесь за свое комфортное существование? — съязвил я, испытывая раздражение от этой сцены, от этого типа, которому обязательно нужно покрасоваться перед самим собой.

— Пожалуйста, не перебивайте, дайте мне закончить свою мысль, — заговорил он возбужденно. — Лично я ничего не боюсь и даже, признаюсь вам, был против решения о вашем устранении. Я восхищаюсь вами, чтоб вы знали. Но товарищи считают иначе. Ваше возвращение в Россию с Балкан вызвало дурную реакцию с точки зрения наших целей: вместо революционного подъема мы столкнулись с возбужденным славянофильским патриотизмом. Теперь ваша речь в Париже. Она еще больше захлестнет обывателя ненужными мечтами. Русские столь падки на чувства…

Я согласно кивнул головой — впервые за все время пребывания в обществе этого мерзавца:

— Россия — единственная страна в Европе, где достаточно идеализма, чтобы воевать из-за чувства. Её народ не уклоняется от жертв за веру и братство.

Кравчинский вскочил с кресла.

— А надо иное! Россию нужно изменить!

— Вы говорите так, — с насмешкой сказал я, — будто существующая Россия вас не устраивает, вы хотите ее переделать по своим лекалам, под те мифы, которые навеял вам воздух Европы. Вы видите в Отчизне квинтэссенцию мерзостей. Отчего же вы не замечаете, что в вашей хваленой Европе этих мерзостей с избытком?

— Меня не интересует Европа, мои думы посвящены России, — патетично соврал Кравчинский, плюхаясь обратно в кресло.

Соврал, соврал — я знал, да и сам он признавался, что лез в европейские дела с большой охотой.

— А как же Босния, Италия?..

Он понял, что я его подловил и возмутился:

— Довольно теорий, мы уклонились. Итак, повторю, с чего начал: мне нужно, чтобы вас не стало, но убивать вас означает подставить все революционное движение. Какой же выход? Вам нужно застрелиться! Это всколыхнет страну! Во всем обвинят самодержавие!

Я было расхохотался, но тут же захлопнул рот. Он не шутил!

Кравчинский кивнул своему напарнику:

— Джузеппе!

Угрюмый молчун-краснорубашечник, не сказавший ни слова, пока мы дискутировали, демонстративно отщелкнул барабан револьвера, высыпал на пол все патроны кроме одного, защелкнул оружие и положил на стол. Дуло пистолета убийцы Мезинцева все также смотрело на меня.

— Без глупостей, генерал. Любое неверное движение, и я выстрелю.

— Вы меня не заставите! Самоубийство — грех!

Он мерзко ощерился, мигом утратив обаятельный вид.

— Подумайте о вашей даме наверху!

Наверху, от лестничной площадки, послышался сдавленный женский вскрик. Стасси! Она подслушивала!

— Подлец!!!

Я дернулся, но Кравчинский повел дулом пистолета и кивнул головой на лежащий на столе револьвер.

— Спокойно, генерал!

— Спокойно, Миша! Все под контролем! — внезапно ожил Дядя Вася.

Я почувствовал, как он взял управление телом на себя.

— Итак, ваше решение, Михаил Дмитриевич? — надавил на меня Кравчинский.

— Приговоренному позволено исполнение последнего желания?

Куда клонит Дядя Вася?

— Много не спрошу, — обреченно продолжил он, отводя взгляд от револьвера на столе. — Чертовски захотелось апельсина.

Кравчинский растерялся. Как-то жалко и криво улыбнувшись, он тихо сказал:

— Извольте!

— Приборчиком воспользуюсь? Не привык, знаете ли, есть руками.

Если в своей прошлой жизни Дядя Вася и не знал про нож для апельсина, то уже имел возможность наблюдать, как я им пользовался. Но на кой-черт ему комедию ломать с этикетом⁈

— Джузеппе, помоги генералу.

Итальянец подошел к сервировочному столику и беспомощно развел руками.

— Не утруждайтесь, я и сам справлюсь.

Дядя Вася нарочито медленно встал и сместился к столику, к большой коробке со столовыми приборами. Наклонился, разглядывая их, коснулся рукой одной из вилок.

— Вот и вилочка для апельсинчика, и ножичек.

Он говорил, по-моему, несколько юродствующе, но завораживающе — Кравчинский и Джузеппе замерли, уставились на него с недоумением, не замечая, что генерал ухватился вовсе не за прибор для разделки апельсина, а за вилку для лимона. В Ментоне, славящимся своими цитрусами, их постоянно подавали к столу, и сервировочная вилка была обязательным атрибутом. Она выглядела в данных обстоятельствах как оружие — два узких зубца длиною как лезвие десертного ножа, но чем она поможет против пистолета?

Дядя Вася взвесил золотой столовый прибор в руке…

И вдруг с резкого разворота метнул его в Кравчинского!

Сцапал еще один, тут же дернул на себя Джузеппе и прикрылся его телом.

Выстрела не последовало, Кравчинский замер. Генерал, приставив острие к горлу итальянца, толкнул его в сторону кресла, плотно держась за спиной.

Вилка по рукоять вошла в грудь Кравчинского.

— Помнят руки! Мастерство не пропьешь! — довольно хмыкнул Дядя Вася.

Бах! Бах! — грохнули выстрелы в саду.

Кравчинский пытался подняться, но генерал резким ударом вышиб дух из итальянца и бросил лохматого на террориста, рука с револьвером бессильно упала.

Дядя Вася вырвал пистолет и взял на прицел дверь в сад.

Сергей застонал, на его лице страдальческое выражение сменилось гримасой удивления — он, постоянно ходивший по лезвию ножа, сражен вилкой! Вилкой! Как в кабацкой драке разбушевавшихся купчиков! Он не выдержал этой пытки — гордость возобладала — и рванул из груди сразивший его столовый прибор. Брызнула кровь, смертельная бледность залила лицо, террорист вскрикнул, попытался вздохнуть и… умер. Пробитое двумя узкими длинными зубцами сердце не справилось. Если бы не трогал вилку, мог прожить еще немного.

Дверь из сада распахнулась. На пороге возник Андраши-младший.

Этот-то откуда⁈

— Не стреляйте, не стреляйте! — закричал Дьюла.

Выстрел все же последовал, но Дядя Вася успел отвести ствол, и пуля улетела в сад. Снова вскрикнула Стасси.

— Мы хотели помочь, генерал! — быстро заговорил венгр. — Шли по пятам Узатиса, а наткнулись на вас.

— Узатис здесь? — задохнулся я от тревоги и предвкушения, вновь получив тело в свое распоряжение.

Серебряные вилки для лимонов, XIX век