Белый генерал. Большой концерт

Глава 3 Змеи и львы оштукатуренного болота

Экипаж свернул на Фонтанку. Вот и трехэтажный дворец Голицына. Здесь помещалась канцелярия Министерства императорского двора и все многочисленное семейство Адлербергов — от патриарха фамилии, Владимира Федоровича, до грудных младенцев. Жили они на широкую ногу, особенно мой дядя. Делам он уделял совсем немного времени, предпочитая карточную игру и светскую жизнь. Его долги часто гасил сам император, безусловно доверявший своему другу еще с детства.

Тетушка, Екатерина Николаевна Адлерберг, бросилась ко мне с объятиями, мы с ней немного поплакали над нашим семейным горем, над ужасной судьбой ее сестры и моей матери.

— Завтра заутреннюю в домашней церкви Троицы Живоначальной с тобой отстоим, — шепнула мне, отдавая на растерзание мужу.

— Государь готов с тобой встретиться на Крещенском завтраке, — обрадовал он. — Вот тебе повестка.

В повестке значилось: «съезжаться в Зимний Его Императорского Величества Дворец, к 11 часам утра, к Божественной литургии всем знатным особам, а также гвардии, армии и флота штаб и обер-офицерам, в парадной форме. Если погода воспрепятствует шествию вокруг Дворца на Иордань, тогда Высочайший выход будет комнатный».

— В дворец не лезь, жди на набережной, — сразу предупредил меня Александр Владимирович. — Я проведу тебя на завтрак после божественной церемонии, а там уж как пойдет.

Представляю, сколько у меня недоброжелателей, если даже Адлербергу приходилось юлить — всесильному, казалось бы, министру императорского двора, самому ближнему человеку к государеву уху.

— Спасибо, дядя, — искренне поблагодарил я.

— Приведи себя в порядок, передохни с дороги и будь готов к трем часам. Поедем на «обед в джунглях». Тебя хочет видеть Его Высочество Михаил Николаевич, — не дал мне он передышки.

К назначенному часу я был при полном параде и надушен, министерская карета доставила нас к жилому Конюшенному крылу Новомихайловского дворца.

Представился великому князю. Он благосклонно кивнул, внимательно разглядывая мое лицо, и позволил, как требовал обычай, поцеловать его в плечо:

— Здесь мы толком поговорить не сможем, генерал. Наутро после Крещения жду у себя в Стрельне. Пока — развлекайся.

Народу собралось изрядно — важные сановники, аристократы, в том числе немецкая родня, иностранные дипломаты, чиновники и несколько моих недоброжелателей из числа полных генералов, и всем не было до меня дела, словно не замечали, для них я был своего рода отверженным. Никому не пришло в голову лезть ко мне с вопросами о Боснии, хотя любопытных взглядов, брошенных искоса, хватало. Я чувствовал себя здесь чужим и недоумевал, зачем потратил в молодости столько сил, чтобы пробиться в этот круг. Доморощенные немцы в русских вицмундирах — вот кого я видел перед собой, и не важно, что многие из них носили исконно русские фамилии. Бесконечно далекие, собрание карликовых умов, они мне были неинтересны. Так что развлекаться пришлось исключительно с вилкой и ножом в руках.

По центру каждого из расставленных по всему залу десятиместных столов красовались пальмы, свезенные из столичных оранжерей. Моду на такие обеды «в джунглях» завел император.

Меня усадили с теми, кого я не знал — ни одного военного, хорошо хоть тетя по соседству случилась. Скользнув по моим орденам безразличным взглядом, сотрапезники ограничились парой любезностей и тут же принялись горячо обсуждать биржевые вопросы. Графиня Адлерберг карандашом из бальной сумочки написала на карточке меню: «Большинство в зале очень на тебя сердиты». Я усмехнулся, попросил карандаш, начертал «А мне начхать» и углубился в изучение меню.

Консоме из дичи с пирожком, раковый суп, котлеты из лососины, индейка, суфле из гусятины с трюфелем, куропатки, салат, соус голландский, мороженое. Одно радует — голодным точно не останусь. И вина хорошего попью между переменами, в богатстве погребов великого князя можно не сомневаться.

Обед тек своим чередом. На третьем блюде Михаил Николаевич произнес тост, поздравил всех с наступающим Крещением. Недолгие паузы между переменами заполняли тихие перешептывания и звон бокалов.

Наконец, великий князь и его супруга Ольга Федоровна, урожденная Сессилия Баденская, положили на стол салфетки — обед завершен. Гости встали и направились в гостиную для кофе, дижестивов и интриг со сплетнями.

— Михаил Дмитриевич! — окликнул меня невыразительный старик в мундире дипломата.

Скошенный лоб, огромные уши и заячий взгляд — ну прямо гоголевский Акакий Акакиевич, каким его изображают иллюстраторы «Шинели». Гирс, действительный тайный советник и товарищ министра иностранных дел. А по сути — министр, ибо заплеванный за Берлин Горчаков спрятался в Европе, и российской дипломатией руководил этот субъект, от которого за версту разило проблемами для меня. Хорошего от лютеранина ждать не приходилось. Я догадался, что получил приглашение к великому князю в этот серпентарий именно ради этого разговора.

— Слушаю вас, Николай Карлович.

Гирс пожевал сухими тонкими губами, поглядывая на меня с некоторой робостью.

— Мне важно знать, закончили ли вы свои дела в Боснии.

— Ваше высокопревосходительство! Балканы я покинул, но осталось много незакрытых вопросов. Австрия не получит Боснию-Герцеговину ни при каких условиях.

— Это не вам решать, — огрызнулся Гирс, но тут же поправился: — Желал бы видеть в вас русского офицера, не вставляющего палки в колеса нашей дипломатической колеснице.

— Босния, что ее ждет? — с напором спросил я.

Товарищ министра иностранных дел, не ожидая от меня такой экспрессии, немного отпрянул. Устыдившись секундной слабости, он покрылся красными пятнами, но нашел в себе силы продолжить.

— Вам стоит пообщаться с генералом Милютиным*. Лишь одно меня беспокоит: вы, военные, склонны бряцать саблями в то время, когда пушки молчат. Я же вижу задачу нашей дипломатии в том, чтобы избегать военных конфликтов и препятствовать образованию антирусских коалиций.

Милютин Дмитрий Алексеевич — в отсутствие Горчакова оказывал решающее влияние на внешнюю политику Российской империи, а не только руководил военным министерством в 1878–1881 гг.

К нам подошел великий князь и на правах хозяина вмешался в наш разговор, услышав последнюю фразу:

— Боюсь, Николай Карлович, не сильно в этом преуспеете. Вена и Берлин на всех парах летят к военному союзу. Генерал Скобелев, как мне кажется, если не воздвиг своими действиями преграду перед немцами, то хотя бы указал Бисмарку на слабости будущего союзника.

Я благодарно кивнул.

— Босния — это не частный вопрос Европы, а краеугольный камень, об который многие могут споткнуться. Вена — непременно. Я говорю «Балканы», подразумеваю — Бисмарка и Германию.

— Мой идеал — русско-германский союз, — пискнул старикашка.

Я безжалостно растоптал его наивные мечты.

— Война германской нации со славянством, по моему мнению, неизбежна, и вам, ваше высокопревосходительство, удастся лишь ее немного отсрочить, если сподобитесь преуспеть в дипломатических маневрах.

— От вашего возвращения домой ждали несколько иного — патриотического подъема, но не подстрекательских речей. Я был бы признателен вам, господин генерал, — окрысился Гирс, — если бы вы не делали свое мнение достоянием общественности. Нам хватает славянофилов.

— Я частное лицо, — тонко намекнул я на толстое обстоятельство.

— Пффф! — выдохнул Гирс, попав в мою ловушку, и поспешил ретироваться.

Кажется, мне удалось убрать одно препятствие на пути к возвращению на службу. Намек более чем прозрачный: хотите, чтобы я заткнулся, верните генеральские эполеты.

— Вопрос с твоим назначением практически решен, Михаил, — примиряюще сказал великий князь, хмыкнув в спину товарищу министра. — Куда тебя определить, государь еще не решил. Сам-то ты чего хочешь?

— Буду рад послужить отечеству в любой точке!

— В любой — не нужно. У меня на тебя кое-какие виды. Ты запомнил, когда я жду тебя в Стрельне? — я кивнул. — Тогда не в службу, а в дружбу: подойди к моей супруге, она хотела с тобой перемолвиться.

Ольга Федоровна, немного сутулая и худая, несмотря на рождение семерых детей, вперила в меня свои раскосые, почти азиатские глаза:

— Скажите мне, генерал, что связывает вас с моей дочерью, герцогиней Мекленбург-Шверинской?

Я почувствовал, как наборный паркет закачался под моими ногами. Что мне сказать-то?

Ее высочество напряженно ждала моего ответа.

День 6 января выдался не морозным, и все торжества, связанные с Водоосвящением в Неве, проводились на улице. Государь начал их с литургии в церкви, затем отправился принимать Крещенский парад. Войска стояли, как принято, в зимней парадной форме без шинелей и перчаток, Александр II последовал их примеру и объезжал полки, выстроенные шпалерами, в одном мундире.

Я, в шинели на меховой жилет, с непокрытой головой, стоял неподалеку от нарядного павильона-часовни Иордани. От крыльца Зимнего дворца к ней шла широкая дорожка из красного сукна, а вниз, на лед, вели мостики и сходни. Там уже выпилена прорубь в виде креста — угольно-черного от густых невских вод. Вокруг реяли знамена и хоругви, городское духовенство в ризах и почетные гости густо теснились на набережной, оставив место для крестного хода. Оцепление из жандармов сдерживало простой люд, образовавший бесконечную линию по Николаевскому мосту и на другой стороне Невы. Многие, вопреки действиям городской стражи, выбрались даже на лед, но держались на почтительном расстоянии.

Парад завершился, послышалось пение «Гласа господнего», высшие церковнослужители возглавили крестный ход. За ними следовали император и наследник престола. У красной дорожки царствующие особы обнажили головы и проследовали в павильон. За государем пристроился его личный телохранитель, жандармский штабс-капитан Карл Кох с царской шинелью в руках. Они скрылись в Иордани, в которую тесно набился клир.

— Не дело телохранителю вещи таскать, не денщик, — сердито буркнул Дядя Вася. — Но вообще — красиво, русским духом веет.

Я с ним полностью согласился, чувствуя, как душу будто омывают теплые волны творящегося таинства. И единственное, что мне мешало полностью отдаться благодати, это безжизненное белое лицо мертвеца в толпе напротив — Победоносцев, воспитатель наследника, не спускал с меня совиного взгляда.

Митрополит и протодиакон спустились вниз, к столу с водосвятной чашей. Ектенья, молитва, погружение креста под пение «Во Иордане» — все прошло быстро. С Петропавловской крепости началась церемониальная пальба, сто один выстрел. Торжественная процессия двинулась во дворец. Владыка окропил освященной водой царя и наследника.

Видимо, государь изрядно подмерз. По его знаку Кох накинул на него шинель, и он пошел в мою сторону, обращаясь к знакомым с ласковым словом. Сердце учащенно забилось — сейчас решится моя судьба. От реки раздавался неумолчный гул — заждавшаяся толпа, прорвав оцепление, бросилась к ледяной купели, чтобы набрать воды и даже окунуться.

Вдруг, в нескольких шагах от меня, из-за спин гостей выскочил усатый молодой господин в распахнутой учительской шинели, выхватил револьвер и пальнул в императора. Звук выстрела как громом поразил всех, один царь не растерялся и бросился в сторону. Наследник шарахнулся назад.

Выстрел!

Еще один!

А кругом — песнопения и голубое небо.

Царь, петляя зайцем, проскочил мимо меня, сбивая убийце прицельную стрельбу. В сердце сильно ударило, я замер, прижав руку к пулевому отверстию на шинели — ни боли, ни крови не было.

Штабс-капитан Кох наконец-то вспомнил о своих обязанностях. Он сбил террориста с ног ударом ножен по голове и наступил на руку с зажатым револьвером. На несостоявшегося убийцу тут же накинулись полицейские.

— Вы ограбили народ! Я мщу за него! — кричал с земли «учитель».

Александр, тяжело дыша и не удостоив взглядом поверженного стрелка, сбросил шинель на руку и разглядывал прореху от пули. Ему, выходит, тоже досталось. Поднял голову, наткнулся взглядом на меня, раздраженно выкрикнул:

— Видишь, Скобелев, не только тебя пули не берут! Стоишь, смотришь, как твоего государя убивают!

Я опустил руку, открывая пробоину на своей шинели. Царь уставился на нее побелевшими от злости глазами. Мы, вроде, оба пострадали — я догадался, что моя пуля застряла в меховом жилете, — но из Государя так и рвалось раздражение.

— В Азию поедешь! В самую дыру! В Петро-Александровск! — выплюнул он и, развернувшись, быстрым шагом направился к Иорданскому подъезду.

— Есть на свете три дыры: Термез, Кушка и Мары, — хохотнул Дядя Вася. — Отлично, Мишка, нам туда, в Кызылкум, и надо!

Михайловская дача, один из загородных дворцов, построенных Николаем I для своих детей, в разгар зимы безусловно проигрывала своей летней версии, с зеленью английского парка, фонтанами и чаепитиями на многочисленных открытых верандах. Но даже в это пасмурное время ассиметричное здание Большого дворца с его затейливыми аркадами, портиками, кариатидами, переходами и террасами напоминало, несмотря на размеры, павильон, в котором чертовски комфортно жить.

У каменных львов дворцовой входной лестницы меня встретил казачок из охраны, выскочивший на улицу в одной черкеске. Провел в парадный вестибюль в виде античного атриума со световым фонарем вместо крыши, сдал на руки адъютанту.

— Его Высочество вас ожидает, но придется немного обождать, Ваше Превосходительство.

В секретарской перед входом в кабинет, мне предложили удобное кресло. Не успел я согреться, как в комнату влетел подросток в бескозырке и мундире кадета Морского училища.

— Его высочество, Великий Князь Александр! — представил его адъютант.

— Называйте меня Сандро. Я родился и вырос в Грузии, там так принято. Генерала же Скобелева мне представлять не нужно, — с жаром воскликнул княжич. — Если бы мое сердце не принадлежало морю, я бы счел за честь учиться у вас, Михаил Дмитриевич, искусству побеждать. Как вы разделались с австрияками! Так им и надо! Будут знать, как воровать плоды нашей победы!

— Боюсь, еще ничто не закончилось, ваше высочество, — с доброй улыбкой сказал я.

— Как⁈ Вы не знаете⁈

— Не знаю — что?

— О принятом послами в Царьграде решении!

Я удивленно захлопал глазами.

— Покажите генералу карту, — не терпящим возражений тоном закричал Сандро.

— Но ваше высочество… — забормотал адъютант.

Подросток подскочил к нему и что-то шепнул.

— Слушаюсь, — адъютант быстро достал из большого пакета со многими печатями карту, сложенную вчетверо, и развернул ее.

Я склонился над секретным документом, затаив дыхание, и… радостно выдохнул. Босния-Герцеговина отныне — княжество, с выходом к морю от Омиша до устья Неретвы, включая Плоче. Этот городок на далматинском побережье венчал коридор от Мостара. Порт там еще предстояло устроить, но я ни секунды не сомневался, что вокруг такого проекта развернется нешуточная конкуренция между Парижем и Лондоном. Это же окно для экономического проникновения в западно-балканский регион, вопрос лишь в том, чьи это будут товары — английские или французские. Какая пощечина двуединой монархии!

Но это еще не все. Она также теряла Рагузу и Котор. Послы утвердили восстановление Дубровницкой республики (не иначе как французы с итальянцами настояли). Другими словами, авантюра Андраши-старшего с временной оккупацией Боснии и Герцеговины обернулась потерей части территории Австро-Венгрии. Переживут ли такой афронт цесарцы — вот в чем вопрос! Итальянцы снова потянутся к Триесту, сепаратисты поднимут головы, борьба развернется нешуточная.

Но что же будет со Сплитом и Задаром, в которых все еще стоят герцеговинские гарнизоны Кундухова?

Я ткнул пальцем в карту и вопросительно посмотрел на адъютанта великого князя. Он охотно пояснил:

— Принято решение о контрибуции! Австрийцам предложено выкупить обратно эти земли. Все решили, что деньги молодому автономному княжеству не помешают.

Неплохой исход. Оставшаяся часть Далмации превратится в яблоко раздора между Австрией, Венгрией и Хорватией. Не нужно быть пророком, чтобы понять, как сцепятся Цислейтания и Транслейтания из-за прав на это владение. А разгребать достанется Францу-Иосифу, поделом ему, добра непомнящему иуде!

Он надеется, что история с Боснийским королевством подошла к компромиссному финалу? А вот и не угадал! Вновь образованное княжество будет алчно смотреть на Военную границу, и кто знает, чем завершится восстание граничаров, которых открыто поддерживает и Кунудухов, и тайно — Белград? Крутую кашу я заварил на Балканах, нелегкие ждут времена всех причастных.

— Вы разочарованы, господин генерал? — спросил меня Сандро, явно выполняя указания отца провентилировать мои настроения.

Я пожал плечами и ответил, не делая скидки на малый возраст княжича, вполне серьезно:

— В чем-то да, в чем-то нет. Политика! Вечные компромиссы. Одни хотят одного, другие — другого, а в итоге получается то, чего никто не хотел.

— Ты прямо Энгельса цитируешь, — поразился Дядя Вася.

Это кто такой?

— Социалист, журналист, философ, друг Карла Маркса. Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма. Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей. Не слышал такого?

Нет, не слышал.

— Ну еще услышишь!

— Ваше Превосходительство! Великий князь вас ожидает, — оповестил меня адъютант.

— Рад был с вами познакомится, Сандро!

Мальчик твердо пожал мне руку и, внимательно глядя мне в лицо, тихо сказал:

— Наступит время, когда я встану рядом с вами, чтобы служить на благо России!

— Сочту за честь, ваше высочество! — ответил я, не особо веря в то, что говорю. Молодые великие князья сначала пылают, но потом мир удовольствий кружит им голову и превращает в пустоцветов. Хотя кто знает: быть может, природа в данном конкретном случае не ошибется? Наследственность у княжича отличная.

Адъютант открыл дверь в кабинет и отступил, чтобы дать мне пройти.

Великий князь стоял посреди комнаты около стола, заваленного кипами бумаг. Помимо дел кавказского наместничества, забот у Михаила Николаевича хватало, он был российским фельдцейхмейстером, апостолом бога войны, главным артиллеристом.

— Ваше Императорское Высочество! — щелкнул я каблуками.

— Проходи, Михаил, без церемоний. Мы с тобой не только тезки, но и проблемы у нас похожие, — великий князь с улыбкой провел рукой по высокому лбу — и он, и я начали рано лысеть.

Такое начало разговора намекало на некоторую интимность нашей встречи. Анастасия. Вот что больше всего волновало ее отца, а не проблемы армии и международной политики.

— Супруга мне сказала, что для тебя моя дочь всего лишь друг по переписке. Боюсь, ты плохо понимаешь, с кем связался. Стасси обладает редким упрямством, ее юношеское увлечение способно перерасти в нечто большее, если уже не переросло. Я ничего не имею против вашей связи…

Я почувствовал, как мурашки пробежали по телу. Не такой беседы ждал, не таких признаний.

— Чего ты разволновался? — Михаил Николаевич укоризненно покачал головой. — Наш век подходит к концу, нравы оскудели, мои старшие братья открыто живут с любовницами. Подают, так сказать, пример подданным. Зная Анастасию, вполне допускаю, что она готова зайти очень далеко…

— Ваше Императорское Высочество! Я никогда! Я…

Михаил Николаевич властно прервал мое мямленье:

— Нет нужды в оправданиях. Я виноват перед дочкой, бросил ее в немецкий омут, лишив надежды на личное счастье. Если ваши отношения достигнут сердечной привязанности, возражать не буду. Об одном прошу, Миша, сохраняйте внешние приличия. Не делайте достоянием гласности вашу связь.

Однако! Я стоял ни жив ни мертв, не понимая, как себя вести, что говорить.

Кажется, Михаил Николаевич остался доволен моим потрясением.

— Отомри, генерал! Присаживайся, поговорим о делах.

Я рухнул в предложенное кресло как подкошенный. Ей богу, легче снова штурмовать третий редут на Зеленых горах, чем пройти через такое.

— Так, генерал, — сразу взял быка за рога великий князь. — Четко и без соплей, откровенно и никого не выгораживая, изволь доложить мне о проблемах нашей армии на балканском театре. Что было на кавказском, я и без тебя знаю.

Откровенно? Ну что ж, извольте. Я вывалил на Михаила Николаевича все, что накопилось на душе. От некомпетентности генералитета до воровства поставщиков, которых опекали Главнокомандующий и Непокойчицкий. О дурных ружьях Крнка и огневом преимуществе турок. О наших неразорвавшихся снарядах, которые сотнями нашлись в захваченной Плевне. О том, что гвардия добралась до Адрианополя практически босиком и в обносках. О том, как голодали и мерзли солдаты. Как казаки, чтобы прокормиться, были вынуждены воровать у населения. Как не считались с потерями. Как бездарно распорядились трофеями…

— Мы победили исключительно благодаря несгибаемому духу русского солдата, Ваше Императорское Высочество! Невозможность еще не придумана для нашего воина!

— И благодаря твоему таланту, Михаил! И не вздумай спорить! — заткнул он рвавшиеся наружу мои возражения. — Твой маневр под Шипкой, бросок на Адрианополь и далее под Царьград — это уже в учебниках! В Академии разбирают генштабисты. И не перестают восхищаться! А твой обход в Далмации дивизии Йовановича? Это же сказка, а не маневр. Война подарила нам две восходящие звезды — это ты и Лорис-Меликов. Какая жалость, что ты, спасая честь России, почти погубил свою карьеру. Как много полезного ты бы мог свершить здесь, в Петербурге. Я видел тебя товарищем военного министра, но не сложилось.

— Я весьма признателен генералу Милютину, его вмешательством спасены достижения в Боснии и Герцеговине.

Великий князь удовлетворенно похлопал в ладоши.

— Догадался, да? Молодец. Тогда услуга за услугу. Изложи мне, какой ты видишь нашу армию в обозримом будущем.

Ну, слава Богу! Самый главный для меня вопрос прозвучал, не пришлось даже к нему подводить. У меня с собой был даже подготовленный доклад, над которым мы корпели с Дядей Васей. Доклад о необходимых и срочных мероприятиях по укреплению обороноспособности страны. О создании параллельного военно-промышленного комплекса сразу по нескольким направлениям — огнестрелу, артиллерии, снаряжению, снабжению.

— Бездымный порох и унитарный патрон с ним. Они перевернут все представления о современной войне, с этого нужно начинать. Необходим срочный заказ химикам такого изобретения. Благодаря ему мы сможем замахнуться на магазинную винтовку и одноствольную картечницу. Огневая мощь пехоты вырастет в разы!

Михаил Николаевич одобрительно кивнул:

— Я уже думал о создании комиссии для разработки повторительного ружья*. Наш военный агент в САСШ доносит: некий Джеймс Ли подал патентную заявку на магазин с рядным расположением патронов. Французы приняли на вооружение для морской пехоты винтовку Гра-Кропачека с трубчатым магазином. Иными словами, есть на что равняться. Что ж до картечниц, то у нас есть контракт с Гатлингом, мы можем развернуть собственное производство этих выдающихся орудий. Но многие генералы, особенно Драгомиров, относятся к ним пренебрежительно, считая, что тратить на убийство одного врага двадцать патронов — это непозволительная роскошь.

Повторительное ружье — то же самое, что многозарядная винтовка. Ее разработку инициировало в 1882 г. именно ГАУ, а не армейское командование.

Я всплеснул руками.

— Даже Михаил Иванович недооценивает будущие войны! Мой опыт применения картечниц под Плевной и в Боснии доказывает совершенно обратное. Уверен, что ближайшее будущее докажет нам преимущества пулеметов.

— Пулеметов?

— Да, именно так я хочу назвать будущего царя сражений. Не орудие, нет. Облегченный вариант, который можно легко перемещать. Гатлинг хорош, спору нет, но его применение очень ограничено. Нужна прорывная концепция, и ее обеспечит бездымный порох.

Михаил Николаевич удивленно захлопал глазами:

— Хорошо. Нет, правда, идея стоящая. Я подумаю, что здесь можно сделать. Давай теперь по моей епархии пройдемся. Твой намёк на бракованные снаряды я понял — разберусь. Но что еще ты можешь предложить?

Тут я развернулся вовсю. Раскритиковал консерватизм ГАУ в отношении скорострельной пушки Барановского, потребовал создания легкой полковой пушки и дивизионной гаубицы и сохранения калибра 87-мм.

— А еще нам нужен миномет!

— Миномет? — великий князь удивился очередному названию.

— Да. При возрастании огневой мощи пехота забьется в траншеи. Чтобы их оттуда выкурить, нужна мина, падающая отвесно и рассыпающая веер осколков.

— Бррр, — поежился великий князь. — Нечто подобное мортирам?

Все-таки наш главный артиллерист — это удача для армии, в своем хозяйстве он ориентируется неплохо. Я изложил ему основные принципы миномета, и он явно впечатлился. Особенно недоступной для мортиры маневренностью. Теперь он может войти в историю родоначальником качественно новых орудий. Ну а мне не жалко, была б армия родная крепче стали!

— По снабжению, — продолжил я ковать железо, вручив собеседнику папку с моими выкладками. — Откупная система ни к черту не годится. Сплошное воровство и протекционизм! Если же о конкретных предметах, то нам нужен аналог гороховой колбасы*. И полевые кухни, первые образцы прекрасно себя зарекомендовали. Очень нужен личный перевязочный пакет, чтоб раны заматывать не лоскутами с нательных рубах, а нормальной корпией и бинтами.

Гороховая колбаса — немецкий армейский концентрат из гороха и сала, из которого быстро получался сытный суп.

Великий князь неожиданно возбудился, вскочил на ноги, заставил жестом меня остаться в кресле и заходил по кабинету:

— Гороховая колбаса, говоришь? Могу тебя удивить. Слышал про черкесский гомыль?

Я помотал головой.

— Порошок из пшена, мяса, сухого бульона и специй. Бросаешь в котел с кипящей водой, и вуаля — питательный мясное варево. Если бы удалось армейских им заинтересовать, представь, насколько сократятся полковые обозы. Что ж до производства, то в Тифлисе и Ставрополе хватает энергичных купцов.

— За чем же дело встало?

Михаил Николаевич вздохнул:

— Не только в ГАУ ретрограды засели. Армейские поставки — это поляна, на которой все пасутся с пользой для себя.

— К ногтю их! — рубанул я рукой. — Не время благодушествовать! Счет идет на немногие годы.

— Думаешь? — удивился великий князь. — Наслышан я про твои взгляды о неизбежности войны с немцами. А ведь я сам из Гольштейн-Готторпов, и жена моя из Бадена, и дочку в Германию отправил.

— Ну какой же вы немец, ваше высочество! Вы же за Россию горой!

Михаил Николаевич рассмеялся.

— Льстец! Какая жалость, что тебя в Среднюю Азию отсылают! Ты бы здесь пригодился.

— А я и там пригожусь. Про то, что срочно нужно делать, мы с вами поговорили. А на какие шиши? Рассчитываю найти их в песках Кызыл-Кума.

— Золото? Ну, помогай тебе бог! Выгорит у тебя, возьмешь в пайщики?

— Самым первым, ваше императорское высочество! Почетным членом правления!

Великий князь погрозил мне пальцем:

— Ну смотри! Я тебя за язык не тянул!

Иордань на Неве