Белый генерал. Большой концерт

Глава 18 Война есть путь обмана

Босния, Сараево, 18 июля 1880 года

Десятки белоснежных минаретов царапали ясное небо над боснийской столицей, а звон колоколов из Собора Рождества Пресвятой Богородицы поднимал в голубую высь стаи голубей. В Сараево проходило самое странное официальное мероприятие, кое-можно вообразить — параллельное утверждение Высокой Портой выбранного скупщиной боснийского князя и его же венчание на царство в ранге короля.

Столь сложный политический этюд был вызван малюсеньким приращением территории на далматинском побережье… кем? Османской империей? Частично признанным Боснийским королевством? Константинополю безумно хотелось показать всему миру, что Османская империя еще способна не только терять земли, но и прирастать ими. Но столько препятствий, столько разнонаправленных интересов европейских хищников! Объявишь «Плоче и Омиш наш!», а взамен от тебя потребуют Багдад или Восточную Румелию. Близок локоть, да не укусишь, Дивану хватило уступки Кипра англичанам на Берлинском Конгрессе, чтобы осознать простую истину: лишиться владений гораздо проще, чем обрести. Но хитрые босно-герцеговинцы, ведомые умелыми руками, насмерть вцепились в портовые города, да так, что австрийцы уже не требовали, а лишь вежливо просили: отдайте хотя бы Сплит.

Пусть довольно спорный, но хотя бы приемлимый выход из возникшего тупика нашла Константинопольская конференция послов. На карте Европы сохранились западные границы Османской Империи в прежнем виде и лишь пометка над территориями боснийского и герцеговинского санджаков «автономное княжество» (единое и неделимое, как гласил фирман султана) напоминала о недавнем унижении Австро-Венгрии. А чуть южнее, на самом берегу ласкового Ядранского моря, штрихом выделялось новое государство, признанное далеко не всеми великими державами — Боснийское королевство.

Королевство и княжество в одно и то же время — вроде как вассальное, а вроде и нет. Чудеса? А нереализованная идея временной оккупации Австро-Венгрией части сопредельного государства, Боснии, Герцеговины и Новопазарского санджака, не чудеса? А статус автономной Восточной Румелии, в которой зрело восстание, чтобы объединиться с Болгарией, о чем все знали, но молчали — не чудеса? А новые границы Черногории, которая никак не могла овладеть ими де-факто и молившая великие державы о немедленном вмешательстве? А все еще длящаяся до окончательной выплаты австрийских репараций оккупация боснийцами Сплита и Задара?

Так или иначе, на Балканах появилось новое протогосударство, причем статус его монарха никого особо не волновал. Временный диктатор Кундухов, изучив опыт государственного строительства в соседней Сербии, где конституции менялись как перчатки, исполнил изящный финт ушами — босно-герцеговинская скупщина приняла настолько либеральный Основной закон Кральевства и Кнежевины, что в нем едва-едва виднелись контуры конституционной монархии. Князь-король не имел по сути никаких прав: законотворческая инициатива принадлежала единственно Скупщине, бюджетные права делили в равной мере она же и Государственный Совет во главе с Кундуховым, внешняя политика, земельная реформа, торговые проекты, самоуправление местных общин, религиозные споры — всем этим ведал Министерский Совет под контролем все того же осетина. Армией же, построенной на принципе всеобщего вооружения народа, занимался под руководством Куропаткина Военный Совет, в который вошли воеводы и харамбаши.

«В этом явно проглядывает какое-то анархическое начало, но на Балканах иначе нельзя, — думал Макгахан, прибывший в Сараево на коронацию князя-короля Александра Карагеоргиевича. — Лихо поделив полномочия, эти вооруженные до зубов парни создали нечто вроде военной демократии, прикрыв ее фиговым листком монархизма. Почему-то мне кажется, что дни сербского княжества, которое князь Милан по примеру соседей жаждет превратить в королевство, сочтены. Воеводы не простят ему лизания задницы австриякам, пока они боролись за свою свободу».

Януарий с нетерпением ждал нового акта забавного зрелища. Старый и больной Александр Карагергиевич, с трудом добравшийся до Сараево, принес вместе со Скупщиной и Советами вассальную присягу султану, поцеловав драгоценный хатт-и-шериф в присутствии улемов и посланника Константинополя. А затем отправился в дом бывшего губернатора санджака (одно из немногих приличных зданий в боснийской столице), чтобы переодеться и отправиться на коронацию в качестве Далматинского суверена. Не желая тратить время зря, журналист строчил в блокноте свои впечатления от города, совсем недавно пережившего осаду и штурм. Он не мог не отметить, что здесь царил настоящий строительный бум, везде, куда падал взор, шустрили рабочие задруги. Что удивляло — среди строителей не соблюдалась конфессиональная однородность, бок о бок работали мусульмане и христиане.

Януарий записал в своем блокноте набросок для будущей статьи для американской газеты: «Поразительное, на первый взгляд, оживление на рынке столичной недвижимости, множество закладок будущих зданий как для правительства, так и для общественных организаций, подпитывается не только репарациями от Австро-Венгрии. Сараево превращается в Мекку панславизма — деньги из Богемии, Словении и прочих западно-славянских областей потекли в новое княжество рекой. Удивительные потоки! Но еще более вдохновляющим, как мне кажется, выглядит нашествие интеллигентных австрославянских гонцов, встречаемых в Сараево с распростертыми объятиями».

Он задумался, вычеркнул последнее предложение и написал новое: «Но еще более вдохновляющим выглядит культурное нашествие чехов, поляков, словаков и даже лужицких славян из Германии. Все они видят во вчерашнем богом забытом крае опору для воплощения идей генерала Скобелева о славянском братстве. Самое поразительное, что их встречают с распростертыми объятиями, и все благодаря диктатору Кундухову, кавказцу-мусульманину (sic!) и верному соратнику Ак-паши».

Макгахан захлопнул блокнот и энергично заработал локтями, чтобы протиснуться сквозь толпу в фесках, капицах, фуражках, шляпах и даже цилиндрах — начался торжественный выход князя Александра. Он появился в королевском облачении, которое привез ему из Парижа сын Петр — в горностаевой мантии и высокой короне. Молодой князь держался рядом с отцом и откровенно флиртовал с дочерью князя Николы Черногорского, юной Зоркой, прибывшей вместе папенькой. Тот никак не мог пропустить такое событие, даже не из матримониальных видов, а из-за старательно искомых перспектив сотрудничества с новым соседом.

А вот от Сербии, ожидаемо, никого не было — над Карагеоргиевичами по-прежнему висел смертный приговор, вынесенный в Белграде.

Легитимности процессу придавала троица консулов — индифферентный и напыщенный русский, делающий хорошую мину при плохой игре австрийский и пронырливый итальянский. За ними следовали в полном составе члены Министерского и Военного советов и депутаты Скупщины. Главное место в процессии предназначалось генералу Скобелеву — он, на белом коне и с обнаженной саблей, сопровождал будущего монарха. За ним также на коне гарцевал Кундухов в турецком генеральском мундире и со знаменитым, цвета благородного порфира, пробитого пулями знаменем Белого генерала.

«Аще Бог по нас, кто на ны?» — стяг с таким лозунгом в руках мусульманина? Да еще несущего его как великую святыню? Воистину, Скобелеву удалось соорудить нечто невероятное из столь разнородных элементов, коими полнилась Босния-Герцеговина, и клеем для этой странной поделки выступила госпожа Победа!

Михаил Дмитриевич заметил Макгахана в толпе и, нисколько не смущаясь величием момента, склонился в седле и громко сказал:

— Вечером жду тебя в своих комнатах в Морич-хане.

Сараево покрылось строительными лесами, но удобные гостиницы примут постояльцев только в будущем, пока же приходилось пользоваться, чем Бог послал. Скобелев занял апартаменты в старинном караван-сарае, приведенным для коронации в божеский вид. Януарий, не получив доступа на торжественный обед в резиденции Карагеоргиевича, отлично перекусил в кафане босанским лонацем* и сармой*, лакирнул все кофе с туфахией* и отправился в хан поджидать генерала.

Лонац — рагу из мяса и овощей, сарма — разновидность долмы или голубцов, т уфахия — отваренные в сахарном сиропе яблоки с начинкой из орехов.

Скобелев появился поздно — усталый, еле волочащий ноги, но довольный. Компанию ему составлял Куропаткин, отпуск по болезни которого (хорош же отпуск у подполковника вышел!) подошел к концу, он намеревался вернуться с генералом в Россию и присоединиться к ахалтекинской экспедиции. Его место на посту военного министра займет Петр Карагеоргиевич — так было решено на Военном Совете. Если не оправдает надежд, его или прирежут, или (если повезет) выгонят из страны. У таких парней, как Любибратич или выживший после тяжелого ранения Ковачевич, не забалуешь — даже своего боевого побратима Голуба Бабича, проявившего колебания в начале войны за независимость, они недрогнувшей рукой отстранили от всех дел.

— Королевству-княжеству положено твердое основание, — удовлетворенно заявил Скобелев, тяжело опускаясь на низкие диваны. — Что думаете, Макгахан, как вам коронация?

— Бутафория!

— Не скажите! Мы сумели просунуть ногу в дверную щель, за которой прячется Большой концерт. Но пока боснийцев ожидают местечковые проблемы, и я не могу с этим ничего поделать. Поклонники Омладины* тянут сюда свои щупальца с лозунгом «сербство повсюду» — нет ничего более вздорного сегодня, чем балканский национализм. А Милан Обренович, чтобы оправдать жесткость своего правления, наоборот, раздувает. Допрыгается князюшка! Ох, допрыгается! Я сказал Кундухову, чтобы готовился к войне на восточной границе.

Омладина — союз сербской молодежи, политическая организация австросербов 1860−1870-х гг., из которой со временем возникло тайное общество «Черная рука»

Януарий потрясенно уставился на Ак-пашу: Скобелев непохож на себя прежнего, хотя, вроде, испытывал удовольствие от нормального общения, прежнего, как под Плевной. Такое ощущение, что генерал за короткое время пережил целую жизнь. Что-то в Скобелеве явно изменилось, он будто вырос, раздался в плечах в переносном смысле, и это чувствовалось. Журналист не нашелся, что ответить, что посоветовать — он видел перед собой человека, твердо стоящего на ногах и понимающего, куда следует идти, втаптывая сапогами в грязь любые проблемы. Локомотив, а не человек!

— Вы отсюда прямиком в Туркестан? Как жаль, что не могу вас сопровождать, как Верещагин, — нашелся Макгахан после небольшой заминки. — Собираются все ваши «рыцари»?

Скобелев тяжело помотал головой:

— Очень малым числом. Дукмасов служит в Петербурге, Алексеев нужен в Париже и Берлине. Из лиц, вам известных, со мной отправляются лишь Куропаткин и Ваня Кашуба.

— Те, кто пропустит самое веселие, очень об этом пожалеют, — хмыкнул Януарий и поймал себя на мысли, что начинает льстить генералу.

Изменился не только генерал, но и отношение к нему даже у близких. Решив подумать об этом завтра, Макгахан с заговорщицким видом полез во внутренний карман сюртука:

— У меня для вас письмо.

Генералу в руки лег конверт с инициалами АМ.

Моя ладонь в очередной раз сжала и вновь аккуратно расправила превратившийся в мятую бумажку плотный лист кремового оттенка с монограммой Großherzogin. Письмо от Стасси от 1-го июля. С ошеломительной новостью: она беременна, а посему наша встреча откладывается на неопределенный срок. А я так мечтал завернуть в Италию, прежде чем возвращаться из Боснийского княжества-королевства — тут через море, тут рядом. Так что легла мне дорога дальняя, через Кавказское наместничество прямиком в Туркестан, минуя Сицилию.

Но, черт побери, великая княгиня Мекленбург-Шверинская ждет ребенка, вот-вот родит, если уже не родила! Какое счастье для царствующей династии. И сколько вопросов у меня, сколько вопросов! Месяцы-то подсчитать нетрудно, Стасси понесла в жаркий в определенном смысле бархатный сезон моего ниццарского визита.

А если сын⁈

Правящий герцог давно дышит на ладан. Если его сын, Фридрих-Франц, муж Стасси, бедный задохлик, дотянет до собственной коронации, а потом отдаст концы, мой сын станет великим герцогом не самого последнего княжества Германской империи…

— Нехило ты удочкой пошерудил в монархическом пруду! — в очередной раз развеселился Дядя Вася.

Удочка удочкой, но все куда сложнее.

Сын!

Сын-то у меня есть, но лучше бы не было. Мой развод с княжной Гагариной состоялся в 76-м — на следующий год, уже не состоя в браке, она родила мальчика. Назвала Михаилом, он носил мою фамилию. Я его никогда не видел, он с матерью жил в Швейцарии и ко мне не имел никакого отношения. Клеймо позора. Рога Белого генерала. Рыыыыы…

Зато новый ребенок точно мой!

И снова беда!

Он никогда не сможет носить мою фамилию!

Может стать кем угодно, даже императором Германии. Но не Скобелевым.

Donnerwetter, пся крев или как вы там по матушке ругаетесь, Дядя Вася!

— Прыйшла з гулянки у чацвертай гадзине ночы. Зараз спиць, як пшаницу прадаушы.

Это что за бред?

— Эх ты, генерал народный. Славяне, славяне, а белорусской мовы не разумеешь. Поговорка такая: погулял крепко — спи спокойно. И молись, чтобы с сыном не встретиться на поле боя!

Да уж, погулял — не то слово!

— Ничего, Миша, злее будешь! У нас тут война на носу, не забыл?

Как же, забудешь такое! Так меня все эти известия и события перебаламутили, что практически не запомнил перехода из Рагузы в Красноводск. Мозг включился, стоило лишь перебраться через Каспий, и тут же полезли огрехи. Куропаткин, сразу по прибытии в Россию получивший чин полковника, умчался в Петро-Александровск принимать Туркестанский отряд, чтобы вывести его через пустыню к точке сбора, Гродеков многозначительно шевелил бровями и порывался доложить об Анненкове. Зачем? Я слепой? Отчего чугунку ведут не от Красноводска, а от неудобной бухты южнее? Почему вагоны тянут лошади, а не паровоз, хотя заплачено за нормальную организацию движения?

Я, решительно напялив фуражку в чехле и поманив за собой Ваню Кашубу, спрятал письмо на груди и вышел из калмыцкой кибитки, резко отбросив рукой кошму, закрывающую вход. Вокруг душной юрты безучастно жевали свою жвачку верблюды, поодаль стояли солдаты в белых рубахах, подложившие под кепи белые платки, чтоб не сгорела шея, и несколько офицеров, включая генерала Анненкова.

Встречавший меня Борис Владимирович выставлялся орлом — набекрень низкая болгарская шапка, полюбившаяся Цесаревичу, на боку шашка в потертых ножнах, лампасы и прочие генеральские принадлежности в наличии. Генерал воевал в Рущукском отряде наследника и считал себя непотопляемым броненосцем, обзаведясь связями при самом Дворе. Да вот только одного не учел — мы в пустыне, а не на морях. Отчасти он это понимал — не дурак. Его выдавали руки, нервно теребящие серебряный темляк.

— Рекогносцировка, excellence! Берем малое количество войск, движемся в оазис Геок-тепе. Шороху наведем. Вы со мной?

Кашуба демонстративно подал мне заряженный револьвер.

Анненков, даром что подлец-казнокрад, ответил бодро:

— С вами хоть в преисподнюю! Коня!

Захотел со мной поиграть? Ну-ну. Вдруг поймал себя на мысли, что останься я всего лишь героем Шипки и Боснии, мог бы и простить генерала. Ну мягко попенял бы ему на «казусы», но нет, я сегодня уже не такой, как вчера, не просто народный генерал — нечто большее, за мной вся Россия, ее судьба!

Ату мерзавца!

— Предупреждению генералушка не внял! — сунулся под руку Гродеков и шепнул на ухо: — Только прикажите, у меня все готово!

— Сам разберусь, — отмахнулся я. — Батальоны для вылазки собраны?

— Так точно, ваше превосходительство, — отрапортовал Гродеков и снова тихо добавил: — Михаил Дмитриевич, не понимаю. Зачем вы желаете дразнить гусей? Столь малыми силами — да в оазис? К чему эта эксцентрика? Вы же мне сами твердили; «из-под лампы, из-под лампы!» Неужто из-за Анненкова?

Я довольно зажмурился на солнце — если даже Гродеков не понял, что я затеял, то остальные и подавно не разберутся.

— Командуйте выход батальонам! Остаетесь на месте, ждете подхода из Петро-Александровска отряда Куропаткина. Прежде наступления зимы главные силы собираем в главном лагере у Бами. Там боевое слаживание, приучение к опресненной воде, накопление запасов. Привести в порядок железнодорожное сообщение, дотянуть телеграфные линии. Гонять отряды басмачей-туркменов, особливо беречь верблюжьи караваны, кои имеют обыкновение растягиваться в длинную цепочку, открытую для нападения. Тринадцать тысяч верблюдов — это прекрасно, но поберечь их не мешает. Все понятно?

Гродеков возмущенно засопел, пытаясь оторвать пуговицу на мундире:

— Понятно. И — не понятно!

Я похлопал по плечу свежеиспеченного генерал-майора — выхлопотал ему чин за отличную подготовку:

— Скоро разберетесь. Да, вот еще что, запишите: несколько платформ обложить шпалами, установить картечницы для кругового обстрела. К каждому составу цеплять для защиты по две штуки, в голову и хвост.

Подмигнул Верещагину, замершему с альбомом для рисования, кивнул Кашубе, чтобы подавали коня. Белоснежного, как заведено!

О, этот жеребец из моих златоустовских конюшен уже сыграл свою роль. На подходе к туркестанскому берегу, еще на борту парохода, я принялся ковать будущую победу, хотя никто ничего не понял — все решили, что мной овладела очередная блажь.

— Стоп, машина, — попросил я капитана. — Если мой конь вплавь доберется до берега, в Геок-тепе нас ждет успех.

Каспийский морской волк лишь хитро посмеялся в усы: ему ли не знать, насколько мелко у туркменского берега южнее Красноводска. Ну другие-то пассажиры этого не знали! Слух о счастливом заплыве скобелевского коня понесся над барханами Кара-Кумов. Что я, не знаю психологии военного? Ему любое доброе пророчество подсунь, любую счастливую примету, и вот он уже грудью прет на крепость, уверенный, что победит! И туркмены пусть боятся — до них тоже непременно слух дойдет.

Даже Дядя Вася проникся:

— Хитер, хитер!

Ха, я вам больше скажу, господин генерал армии, — я и войска потребовал себе предоставить не отборные, а практически гарнизонные. Чтоб ни у кого даже мысли не возникло о том, что моя роль — всего лишь направлять! Ни славных куринцев, ни верных эриванцев — исключительно туркестанские части. Тех, с кем ходил по пескам. Блажь? Очередной выверт? Как бы ни так! Лазарев с Ломакиным потащили в пески тех, кто собаку съел на боевых действиях в горах аль в лесах. И что получили в итоге? Грусть-печаль.

А если подумать, то нам предстоит действовать в пустыне. Ну так и нужны солдаты, привычные к нехватке воды, к вечной жаре, к ночевкам при свете горящего перекати-поля, у которых брюхо готово к харчеванию местным припасом — белым чуреком, дыням, арбузами и солоноватому питью…

— Хитер, хитер, — снова отдал мне дань уважения Дядя Вася. — Но и я на кое-что сподобился!

С этим трудно не согласиться. Моя чертовщина вот что удумала: не только подсказала, чтобы солдатам раздали воблу (для восполнения солей в организме после обильного потоотделения!), но и посоветовала к туркестанскому мешку присобачить лямки, чтоб за пояс было удобно солдату цеплять. Мелочи? Ага-ага! Погуляйте по пустыне с языком как наждак и с неудобным мешком, и я на вас посмотрю! Победа складывается из мелочей — в этом мы с Дядей Васей были полностью солидарны.

Кроме задуманной мной рекогносцировки.

Я хотел проиграть. Сунуться и отступить. Дядя Вася был категорически не согласен:

— Упадет моральное состояние!

— Нет! Если солдаты увидят, что даже в самой трудной обстановке я рядом, что не прячусь за спинами, что выведу их обратно в самых сложных обстоятельствах, они же горы свернут! Психология! Психология победы!

Быть может, впервые я сумел заткнуть за пояс генерала. Он, конечно, куда лучше понимает в политэкономии и будущей войне, но в некоторых вопросах я смотрю несколько шире.

Это было приятно.

Расту!

И не только тактически, не только как командир, но и как стратег! Быть мне полным генералом!

Вышло все так, как задумал. Сунулись в оазис малым силами. Текинцы, ожидаемо, сбились всем кагалом в Геок-тепе. Потом осмелели. Полезли на нас со всех сторон. Еле-еле оттянулись обратно. Потеряв целого генерала! Бедный Анненков, его сразила в передовых цепях вражья пуля! О, да! После того, как я лично под ручку с ним прогулялся под выстрелами. Бывает. Превратности войны. Так и отписал потом его близким. С выражением глубочайшего сочувствия и скорби!

— Ну и в чем смысл? — спросил так ничего и не понявший Дядя Вася. — Посмотреть на глинобитные стены, что текинцы возвели за год? Слабость показать? Сложности похода остальным полкам? Не понимаю.

— В чем смысл, спрашиваете? — ох как я был собой доволен! — Во-первых, все наши поняли, что легкой прогулки не будет. Во-вторых, увидел укрепления туркменов, знаю теперь к чему готовиться. Ну а в-третьих — и главнейшее, — вселил в противника ложную надежду на успех. Пусть текинцы думают, что сумеют отбиться. Пусть стянут все силы к Геок-тепе. Не придется гоняться за ними по всей пустыне! Так-то по Кара-Кумама слух прошел, что явился Гез-канлы, смерть принес, и колеблющиеся могли спрятаться до поры до времени, лови их потом! Не мне вам, генерал, объяснять, что такое партизанская война. Военная история учит нас, что блистательный полководец должен заставить — именно вынудить! — противника собрать свои силы для решающего сражения. Что я и сделал! В Геок-тепе собираются теперь те, кто не покорится ни при каких условиях. Их ждет смерть, а нас полная виктория!

— На глазах, Миша, ты вырос! Буквально за год! — не мог не признать Дядя Вася.

«Белый генерал под Геок-Тепе. Рекогносцировка перед штурмом»

(Всемирная иллюстрация, 1882 год)