Белый генерал. Большой концерт

Глава 4 Москва златоглавая, звон колоколов

Я вернулся в старую столицу будучи зачисленным в списки 64-го пехотного Казанского великого князя Михаила Николаевича полка и полный радужных надежд на быстрое устройство всех дел. Прежде всего, финансово-организационных, столь необходимых для осуществления плана Дяди Васи, как нам стать главными миллионщиками Российской империи.

Получив наследство и вникнув в то, что оставил мне отец, был приятно поражен. Паша, как я прозвал батюшку на Восточной войне, недаром был прижимист — состояние он накопил о-го-го! Так что я внезапно стал неприлично богат, но чтобы поднять такую махину, как Товарищество по золотодобыче в туркестанской пустыне, собственных финансов могло не хватить. Помимо всего прочего, мне были нужны специалисты и пайщики — не только те, кто найдут месторождение, но и те, кто сможет организовать на нем промысловую добычу и поддержать деньгой на первых порах. Поэтому сразу, как устроился в гостинице Дюссо на углу Театрального проезда и Неглинной улицы (12 рублей в сутки, однако!), отправился в трактир.

Всегда любил Москву за истинно русское хлебосольство — щедрое и одновременно душевное. Только здесь можно наткнуться на рекламу «заведение для обеденного и ужинного настроения». Только здесь знают толк в настоящей русской кухне — можно сердце порадовать молочными поросятами и гурьевской кашей у Тестова, потешить чрево расстегаями с тарелку и блинами у Егорова или щами с головизной в «Арсентичье», пощеботить свежайшей икорки разной в Троицком трактире. А ежели желаешь отужинать как встарь, в допетровские времена, то непременно на Варварку, к Алексею Лопашеву. Дорога к нему наезжена и столичниками, и гостями залетными, вывеска «трактир» никого не пугает — ни аристократов, ни иностранцев, ни тем паче купцов-миллионщиков. Про последних и говорить не стоит, особливо про сибиряков. Дабы им угодить, в трактир выписали повара из-за Урала, лепщика пельменей, и закатывали особые обеды «в стане у Ермака Тимофеевича».

Но не по зову «ужинного настроения», а ради важных переговоров, для встречи, на которую меня не звали, отправился я к Лопашеву. Узкие сани с легким скрипом по «халве», смеси перетертой со снегом песчаной посыпки, остановились у входа в трактир. Городовой у ограды церкви Варвары Великомученицы отдал честь, швейцар в толстой шубе и пикельхельме неуклюже подскочил, помог выбраться из медвежьей полости. На морозный воздух из дверей хорошо протопленного помещения шибало паром и дразнящим ароматом печева, суточных щей и жарящегося на вертеле мяса. Мимо шмыгнул мальчишка с заказом в руках — он нырнул в холод в одной рубашонке, пока гардеробщик принимал мою шинель.

Меня встречал сам хозяин, предобрейший Алексей Дмитриевич, лысый как пушечное ядро, но с аккуратно стриженной щеточкой усов.

— Ваше превосходительство! — расплылся он в честной улыбке. — Тесновато у нас нынче, но для вас что-нибудь придумаем-с.

— Покорнейше благодарю, но я не по чревоугодной надобности. Золотопромышленники сибирские собрались?

— Гуляют наверху, в «Избе».

— Проводите, — приказал я, не подразумевая возражений.

Добродушное наголо бритое лицо хозяина исказила гримаса страдания, будто он позавидовал моим роскошным щекобардам.

— Михаил Дмитриевич! Может, не надо? В загуле господа-купцы пребывают.

— Пельменей переели? — хохотнул я.

— Да что им те пельмени! — всплеснул руками Лопашев. — Две тысячи уже смели, с рыбой и мясом, сейчас до фруктовых доберутся. Гуляют они! «Хождение по мукам» затеяли.

—?

— Трудно объяснить. Это нужно видеть.

— Ну так вперед! Поглядим, что за хождение сибиряки придумали!

Сверху доносился плач скрипки. Я двинулся на ее звук по лестнице, ведущей на второй этаж. Хозяин, посекундно вздыхая, последовал за мной.

«Избу», небольшой зал-кабинет, сплошь покрывали резные деревянные панели. Под потолком, расчерченным балками, трепетало пламя свечей в двух массивных жирандолях. Под ними стоял единственный стол на двенадцать персон, накрытый шитой узорчатой русской скатертью и полотенцами-утирками в петухах, заставленный серебряными кубками и чашами, старинными штофами и лафитниками. В центре помещался серебряный жбан размером с ведро, на нем висел увесистый ковш. Все в этой комнате от пола до потолка было массивным, тяжелым, основательным — как в старину.

И компания из десяти человек ей соответствовала — такие же кряжистые, кондовые бородатые мужики с широкими плечами, в длинных сюртуках и сверкающих сапогах. Раскрасневшиеся, потные, осоловевшие после бессчетных пельменей ухари с диковатыми красным глазами. Матерые. И основательно нализавшиеся.

При моем появлении на пороге они сразу замолчали, хотя до этого, перекрикивая скрипку, подбадривали или посмеивались над своим товарищем, который, стоя ко мне спиной, ломал дурака с истинно купеческим размахом. С прямыми патлами ниже плеч, в шелковой косоворотке, он топтался на большом полусаженном подносе с выложенными аккуратными горками деликатесами вроде рябчиков, икры и прочих вкусностей, соединяя их с майонезом. Ноги в сапогах-бутылках медленно пританцовывали в такт тягучей мелодии, которую выводил невозмутимый скрипач, — то двигались с каблука на носок, то загребали, то притоптывали. Под ними чавкало, стреляло, лопалось, соединялось, превращая в кашу лежавшее на подносе.

— Вот это и есть «хождение по мукам», — полувсхлипнул Лопашев, хватаясь за лацканы своего сюртука из дорогой черной ткани.

Когда я понял, что перемешивает сапогами золотопромышленник, меня сперва пробрало на смех до слез, потом захотелось срочно позвать сюда моего приятеля Верещагина, дабы запечатлеть и увековечить, и, финальным аккордом, стоило бы послать в лавку за розгами. У Николеньки мозгов больше, чем у этих великовозрастных дитятей с большими золотыми медалями чуть ниже бород (с их, кстати, портретами на аверсе). Этот артист погорелого театра на подносе, казалось, не заметил моего появления и невозмутимо продолжал клоунаду по-старательски.

— Зачем мы приперлись? Нянчиться с теми, кто страдает японской болезнью «хоцу ецця»? — сердито буркнул Дядя Вася.

— Потребовали доставить из «Эрмитажа» большой поднос с новомодным салатом господина Оливье «дичь под майонезом», но и, стало быть, смешивают его, как положено по протоколу, — продолжил разъяснения трактирщик убитым голосом, подтвердив мою догадку.

Его состояние можно понять: из-под сапог в разные стороны летели брызги бледно-желтого соуса и кусочки не самых дешевых ингредиентов, пятная драгоценную обстановку.

— Так, я не понял, — возбудился не на шутку Дядя Вася. — Это что он топчет — оливье? На кой-черт здесь икра, раковые шейки и прочая хрень? Где колбаска вареная?

Скрипка оборвала свой плач на самой печальной ноте. Сибиряк и временный салатодел закончил танец в месиве и подал знак половому в белой рубахе с тонким малиновым поясом. Тот подскочил, расстелил на плотно пригнанных половых досках полотенце. Гастрономический варвар сошел с блюда, кряхтя снял опоганенные сапоги и, оставшись в плотных шерстяных носках, двинулся было к столу. Но тут он сообразил, что все смотрят ему за спину, обернулся, наткнулся взглядом на меня, остолбенел, потер глаза и понял, отчего его бенефис не вызвал оваций от веселой компании. Или смеха на худой конец.

— Народный генерал? — неуверенно произнес он. — Скобелев?

— Собственной персоной. Разрешите, господа, к вам присоединиться?

— Милости просим к нашему шалашу! — забасили сибиряки. — Половой! Тарань десерту!

Просят — отчего ж не уважить? Я проследовал к столу, обходя фугасы и мины из остатков «дичи под майонезом», уселся на свободный стул.

— Шампанского не желаете? — гостеприимно взмахнул рукой самый представительный из сибиряков.

У вопрошающего на груди болталась медаль «Императора тайги»*. На мой снисходительный кивок он лично что-то зачерпнул ковшом из жбана и налил мне в серебряную чашу на высокой ножке… розового шампанского. Остальные компанейцы схватились за стилизованные под старину сосуды с надписями «фряжское», «фалернское», «мальвазия» и «греческое», наполненные «смирновкой», «английской горькой», портвейном и бургундским, принялись себе разливать кто во что горазд.

Император тайги — такая надпись украшала полупудовую медаль сибирского Креза и золотопромышленника Г. Машарова.

— С прошедшим Крещением, ваше превосходительство! — почтительно обратился ко мне «император тайги».

Мы чокнулись кубками и выпили.

— Поясните мне свою забаву, — попросил я. — Хождение я видел, но почему по мукам?

— Так музыка печальная, — охотно пояснили мне затейники.

— Ну дебилы… — протянул Дядя Вася.

В «Избу» торжественно зашел половой с огромной расписной деревянной чашей, украшенной резной головой лебедя. Из нее поднимался пар от солидной горы пельменей. «Шестерка»* водрузил посудину на стол и принялся заливать в нее шампанское ковшом. Сибиряки расхватали деревянные ложки, собираясь угощаться все вместе из одной нарядной миски гигантских размеров.

Шестерка — прозвище московских половых.

— Не побрезгуйте, — предложили мне присоединиться.

— Нет! — отказался я. — Разговор у меня к вам, господа золотопромышленники.

«Хожалый по мукам», ранее сверливший меня недобрым взглядом, сердито заворчал:

— Компания не по вкусу, вашество? С простым народом не по чину из одной чаши хлебать?

— С солдатами из одного котла ел не раз, — резко ответил я и строго, по-генеральски глянул на бузотера. — Некогда мне с вами лясы точить.

— Ой-ой-ой, какие мы строгие! — заблажил «хожалый» и двинулся ко мне.

На ходу он запнулся за ножку кресла и едва не свалился на пол, но уцепился за мой вицмундир, дохнув в лицо убойным перегаром.

— Встань, кикимора болотная! — рыкнул на него, вздергивая на ноги.

— А ты меня не замай! — здоровенный кулак вознесся над моей головой.

И откуда что взялось — не иначе, Дядя Вася вступил — тело поднырнуло под руку, «хожалый» промахнулся, взмахнув патлами как бесовскими крылышками, и подставил бок, в который я с доворотом врезал чуть повыше поясницы.

Золотопромышленник с грохотом обрушился на пол и только раз дрыгнул стопой в носке.

— Ну ты здоров, генерал… — после минутного молчания выговорил «император». — Самого Мясникова-младшего завалил с одного удара, хоть он и пьяный.

— Ничо, — прогудел еще один, сидевший на углу. — Карточками из чистого золота бахвалился, теперь пусть битой мордой гордится. От самого Скобелева претерпел!

Он зачерпнул ложкой пельмени в шампанском и отправил их в рот. Вслед за ним и остальные заработали ложками, поглядывая то на меня, то на лежавшего. В воздухе разнесся летний фруктовый аромат, а появившиеся по жесту Лопашева половые бережно подняли и вынесли тело.

— О деле говорить будем или как?

— Будем, а то еще кого прибьешь, генерал, — отодвинул ложку «император».

— Я возвращаюсь в Среднюю Азию. Хочу затеять Товарищество по золотодобыче. Есть у меня на примете перспективное место в тамошних краях. Пайщиками ко мне кто из вас не желает?

Еще один старатель, утерев рот полотенцем, сумрачно возразил:

— Ты нам, вашество, Петра Кирилыча не заправляй. Поисчерпались давным-давно рудники бухарско-хивинские — это каждый знает. И компания тебе наша не по нутру, каки ж с нас тады пайщики?

— И ты в морду хочешь? — после салатной антерпризы добиваться взаимности не очень-то и хотелось.

Старатель задохнулся от гнева, покраснел. Его товарищи зашикали, одергивая бузотера.

— Месторождение настолько богатое, что пред ним меркнут золотые запасы всей Сибири, — все ж таки закинул я удочку в надежде сыграть на купеческой жадности и кураже старателей.

«Император» замотал головой.

— Сподоби Господь вашими устами мед пить, Михал Дмитрич, — «император» перешел на деловой тон. — Да только боюсь, многого не учли. Сама по себе находка богатого месторождения еще не успех, нужна правильная постановка золотых работ. Что там у вас — россыпь аль руда?

— Кварц, — ответил я, просвещенный на этот счет Дядей Васей.

— Кварцевая руда? — усмехнулся «император». — Замучаешься из нее бусенец* извлекать. И момент, прям скажем, неподходящий. Ходят слухи, что снова вернут горную подать. 15% с добычи — как оно вам, по силам окажется?

Бусенец, бус, крупка, пшеничка — названия золота у сибирских старателей.

Я понимал, что будет непросто. Но чтоб настолько? Размазали меня профессионалы, ничего не скажешь.

— Наплюй на них! — торопливо принялся подсказывать Дядя Вася. — Как успех увидят, сами прибегут, сволочи буржуйские! Про геолога спроси.

Я спросил. Никто миллионщиков геолога не подсказал, но один, хоть и с усмешечкой, упомянул, что есть вроде химик, работающего над новым способом извлечения буса из твердых пород. Ну и на том спасибо, не зря съездил.

Ну их к лешему, этих медведей сибирских, готовых знатный трактир превратить в гастрономический бордельеро. Бесят! И без них найдутся желающие мне подсобить. И благодарить за это нужно нашего enfant terrible, Николеньку.

— Что ж ты, паршивец, врал, что дворянин? Испугался, что горячих всыплют? — ярился я, когда узнал, из какого рода-племени бывший боснийский артиллерист-картечник. — Ей богу, открутил бы тебе ухо, да жаль, отстрелили в Баня-Луке!

Мои «рыцари» — не только находившиеся в России, но и часть компании «боснийцев» — собирались в Москве. Куропаткин остался помогать Кундухову, а Дукмасов, Алексеев и врунишка-недоросль рванули сперва вслед за мной в Болгарию на помощь, а оттуда, не обнаружив меня в Филиппополе, — через Одессу в старую столицу, решив, что без них мне не обойтись. Вот тут-то у выяснилось: Николенька приходился родным племянником одному из самых влиятельных московских тузов. Дядюшка его, Николай Александрович Найденов — банкир, главный биржевик, непременный гласный Московской городской думы от купеческого сословия. Вскрылось сие пикантное обстоятельство просто — Алексеев расколол нашего юного почитателя Марса по дороге домой.

— Как же вы, Прокопий Андроникович, его сразу не раскусили? — удивился я. — Ведь Москва большая деревня, к тому же, вы сами из купеческого рода, должны всех знать.

— Михаил Дмитриевич, я сколько дома не был? То одно, то другое, все время за границей. Может, и видел на каком большом сборище, совсем ребенком. А детишек во взрослую компанию, как сами понимаете, не пускают. Не признал, каюсь!

— Ну и что с тобой делать, подлец? — уставился я на Николеньку.

Парень насупился, очи долу потупил, но всем видом показал, что никаким наказанием его не сломить.

«Повзрослел. Вытянулся. Возмужал. И в глазах осмысленность, — с теплым чувством понял я. — Как быстро война меняет людей!»

Неожиданно «боснийцы» заступились за вьюноша в стиле «наш боевой товарищ, в бою рану получил, одной шинелью укрывались, один сухарь на двоих делили. Надо простить!»

Конечно, простить, но маменьке сдать с рук на руки.

— Чего же ты хочешь, отрок?

— С вами не расставаться! — горячо откликнулся Николенька. — Возьмите меня с собой в Среднюю Азию!

— А скажи-ка мне, друг ситный, в какую пустыню мы поедем?

Юноша замялся.

— Неуч ты! А еще учителя из себя строил, — отечески пожурил я мальца. — Вот что я тебе скажу: доучиться тебе в гимназии следует. Хочешь стать офицером и моим «рыцарем», изволь разгрызть гранит науки. Мне потребны грамотные соратники, а не принеси-подай.

Николенька скосил глаза на Дукмасова. Хорунжий возмущенно вспыхнул:

— Нечего на меня кивать. Я, если хочешь знать, в Варшаве училище военное заканчивал.

— Да что ж за наказание такое! — запальчиво воскликнул юноша, но тут же поправился. — Экстерном сдам! Засяду за учебники и все-все нагоню за полгода. Слово ак-пашиста!

— Вот это дело! Такой подход мне по сердцу, — обрадовался я. — Куда тебя везти, герой?

— На Покровский бульвар, — вздохнул Николенька.

Прибытие нашей компании в дом беглеца произвело изрядный переполох. Матушка его, Анна Александровна Бахрушина, в девичестве Найденова, вдовела. Муж ее, Василий Федорович, скончался более десяти лет назад, и сына она воспитывала одна. Женщина нрава скромного, богобоязненного, места себе не находила, пока чадушко бегало славян освобождать. Его возвращение аки гром среди ясного неба взорвало тишайшую обстановку небольшого особнячка на бульваре.

— Благодетель, — валилась она мне в ноги, целуя руки, и тут же вскакивала и принималась тискать непутевую кровиночку.

Николенька стоически терпел, но в глазах его нет-нет да мелькали чертики. Не дай бог, снова усвистит за мной в Кызыл-Кумы. Я украдкой показал ему кулак, он стушевался, но потом поднял голову и твердо сказал:

— Я обещал, ваше превосходительство!

— Вот и молодец! — довольно кивнул я. — Хотел быть как Скобелев, держи свое слово и будь как паук.

— Это как?

— А вот так! Паука ничто не сломит. Порви ему паутину, он тут же новую создаст, еще крепче прежней.

Я потрепал Николеньку по вихрастой голове и откланялся. А наутро в гостиницу ко мне явился лично господин Найденов, чтобы засвидетельствовать почтение, выразить сердечную благодарность и пригласить отобедать в его доме на Яузе.

Принимали меня по-домашнему, без церемоний, как родню из Суздальского уезда, откуда выбрался в первопрестольную дед Найденова. Тетушка Николеньки, Варвара Федоровна, разве что пылинки с меня не сдувала и не знала, чем угодить. Сам хозяин дома, фигура в московских пенатах первостатейная, фасон держал, но было видно, что мы теперь друзья не разлей вода. Маленький, живой, брызжущий энергией дядюшка Николай Александрович провел меня по своей роскошной усадьбе-дворцу «Высокие горы» в Полуярославском переулке, все-все показал, но не для форсу, а из уважения к гостю, затащил в свою библиотеку, чтобы продемонстрировать собираемую им коллекцию картин, эстампов и зарисовок канувших в веках церквей и прочих московских древностей.

— Уговариваю знакомых купцов финансировать выпуск книг по истории русских городов, еле-еле убедил Московскую думу в необходимости издания фундаментальной истории Москвы, сам же мечтаю запечатлеть в фотографиях облик любимого и родного города, — признался он в своем увлечении.

— Дяденьки! Милостивцы! — сунула нос супруга Найденова в кабинет. — Пожалуйте откушать!

— Обожди, Федоровна, я еще не все гостю показал!

— Гусь остынет, — всхлипнула хозяюшка, кругленькая, сдобная, на полголовы выше мужа и души в нем не чающая.

— Надобно уважить Варвару Федоровну, — с легкостью согласился я оторваться от столь милых сердцу Найденова собранных экспонатов, в коих я ни ухом, ни рылом.

Николай Александрович вздохнул, но перечить не стал. Видимо, надеялся на второй, послеобеденный акт своего дивертисмента, но у меня получилось направить банкира в нужное мне русло. Он моментально переменился и стал тем, кем был, — прожженным, но живущим по заповеди «мое слово крепче алмаза» купцом, о его честности в делах по Москве ходили легенды.

Мы прошли в зимний сад и, прогуливаясь мимо пальм, завели серьезный разговор об интересующим меня предмете. С Найденовым я, как говорится, попал в яблочко. Он был далек от золотодобычи, но, как оказалось, имел пресерьезнейший интерес в средневосточных делах. Он был не только основателем Московского торгового банка, но и пять лет назад основал товарищество для покупки и доставки хлопка из Средней Азии на фабрики Московского региона. Все, что связано с Туркестаном, интересовало его необычайно. Он тут же предложил мне услуги своего банка, обещал открыть кредитную линию, если таковая потребуется, и выразил желание войти в число пайщиков общества золотодобычи.

На столь быстрое решение его сподвигли не только мое сообщение о благосклонном отношении великого князя Михаила Николаевича к моей идее, означающее будущую протекцию на самом высоком уровне, но и открывающиеся благодаря мне перспективы в Средней Азии.

— Скрывать не стану, ваше превосходительство, да и не в моих это правилах. Ежели вы в Туркестане развернетесь, то не оставьте своим попечением и наше хлопковое товарищество. Вот такое у меня условие.

Хитер купец, мигом его раскусил. Золото еще нужно найти, наладить его добычу, а хлопок уже растят. Долина Амударьи в хивинском ханстве окажется под моим контролем, и экспансия под генеральским приглядом московских текстильщиков в земли вокруг Петро-Александровска откроет им невиданные перспективы.

— Мелиорация, господин генерал, каналы новые — вот что нам нужно. Я прекрасно осведомлен о тамошних возможностях, площадь посевов можно увеличить многократно. Местная чиновная братья вор на воре, но с вашим-то авторитетом нам никто и слова поперек не скажет. А нам и надо всего-ничего — чтобы палки в колеса не вставляли, чтобы под ногами не путались.

— А мне нужна новенькая аффинажная фабрика и чугунка до будущего прииска, — обозначил я свой интерес. — И толковые управленцы.

Найденов задумался.

— Коли золото найдете в товарном масштабе, можно и фабрикой заняться, — принял он непростое решение. — По железной дороге нужно будет хорошенько все взвесить. Но раз уж увязли мы с коллегами в Туркестане, чего уж нос воротить от доходного дела? А насчет толкового человека… — банкир замялся, выдержал паузу и все же пересилил себя. — Эх, для себя сберегал, учил, готовил, но вам, видать, нужнее. Также племянник мой, как Николенька, но по линии жены, Секунд Расторгуев, двадцати двух лет. Юноша серьезный, в делах хваткий и уже бывавший в Ташкенте и Коканде по торговой оказии и поручениям нашего товарищества. Станет вам помощником и слугой верным, копейки не украдет, рубль сбережет, где надо — подскажет аль упредит. Как от сердца отрываю…

Я поблагодарил, даже мысли не допуская отказываться. И решился немного приоткрыть завесу над своими будущими прожектами. Немного рассказал о планах, сделав акцент на своей конечной цели — не обогащение, но создание параллельного казенному, военно-промышленного комплекса, в задачу которого войдет разработка самого передового, что можно изобрести, для укрепления обороны страны. Дымящиеся трубы новых заводов, из их ворот постоянно выезжают паровики с вагонами, набитыми всем, чего так не хватает армии. Испытательные полигоны, где проходят проверку новые системы оружия. Склады, ломящиеся от запасов снарядов, патронов и… солдатских лопат.

— Это же черти что, Николай Александрович! Мы в России даже лопату не способны сами изготовить. Открываешь торговый каталог, чтобы купить сей нехитрый предмет, — и что же видим? Лопат сколько угодно… английского производства. Где же отечественные? Отчего не сподобились господа-заводчики? А мне ведь не один шанцевый инструмент нужен — думаю о сложнейших военных механизмах.

— Да вы мечтатель, Михаил Дмитриевич. Эх, да и я тоже! Никто ведь не мог поверить, что мы в Средней Азии приучим дехкан выращивать американский хлопок. Местный-то нам не годился, слишком короткое у него волокно. И что же, вы полагаете, я с пайщиками сделал? Американцы нам в семенах хлопка отказали. Так мы закупили их на маслодельной фабрике в Марселе (хотели американские, но получили смесь с египетскими). Раздача дехканам этих семян дала прекрасные результаты. И с каждым годом производство только растет, и мы теперь имеем возможность расширяться. Мечта мечтой, но без нее предпринимателю никак. А поэтому я верю вам, верю, что у вас все получится. Ну и мы, московские тузы, вам поможем! Как не помочь народному генералу⁈

Русский зал («Изба») в трактире Лопашова на Варварке