Белый генерал. Большой концерт

Глава 5 Карта, Билли, нам нужна карта!

Если не помочь, то позаботиться о народном генерале желали многие. Или хотя бы поприсутствовать рядом, тем самым повысив собственную значимость. Но вот люди из низов — извозчики, половые, коридорные, даже торговки на улицах — встречали с улыбкой и всегда старались сделать приятное. Среди простого люда стали необычайно популярны лубки с моим изображением на белом коне.

В круговерти московских визитов и поиске подходящего химика встрепенулся Дядя Вася:

— Менделеев нужен.

Зачем? Мы и так нужных людей найдем.

— Затем, дурья твоя голова, что он как раз бездымный порох и разработал.

Это прекрасно, но причем тут геологи?

— Дмитрия Ивановича в научных кругах очень уважают, он многих знает и наверняка подсказать может.

А если нет?

— Просто рекомендацию возьми, так это у вас называется?

В словах альтер эго были серьезные резоны, и я посвятил два дня поездкам на телеграф и обмену сообщениями сперва с Академией наук, а затем и самим Дмитрием Ивановичем. Только он пребывал не в царствующем граде Петербурге, а вовсе даже в Ярославской губернии, на Волге, где надзирал за созданием и запуском завода инженера Рагозина. И возвращаться в Питер через Москву намеревался только через две недели.

Ну что же, придется подождать…

— Миша, время — деньги, нехрен рассиживаться! Давай, поднимай свою генеральскую задницу и айда в Ярославль! Четыре часа дороги всего-навсего!

Какие четыре, Дядя Вася, Бог с вами!

— Тьфу, конечно не четыре. Но никак не две недели!

Это точно. Взял поданный мне Клавкой атлас, прикинул — ночным поездом в Ярославль, оттуда до завода в Константиновском часа три на извозчике…

— Ванечка, голубчик, озаботься билетами до Ярославля, выезжаем сегодня же в ночь! И отправь повторную телеграмму инженеру Владимиру Степановичу Барановскому в столицу, чтобы непременно был через неделю в Москве!

И снова простые смазчики расплывались при виде меня в улыбках, кондукторы подсаживали в вагон, а публика почтительно расступалась. Мы прошли в натопленное нутро первого класса и устроились на мягких диванах.

Поезд выскользнул из вечерней Москвы и помчался на север, в непроглядную тьму — огоньки домов редели, редели и совсем прекратились уже за Мытищами. Только изредка мимо пролетал фонарь на полустанке или тусклое оконце избы вблизи полотна дороги.

Мрак за окном настроил Дядю Васю на угрюмый лад:

— Ужасно.

Что именно вас напугало, господин генерал армии?

— Бедность. Страшная бедность. Мы тоже небогато жили, порой с хлеба на квас, но чтобы так…

От его черной меланхолии худо становилось и мне, я попытался развеять Дядю Васю, переключив его на рассказ о бездымном порохе. Он начал нехотя, но понемногу разошелся и начал сыпать названиями, из которых я вычленил знакомое — «пироксилин». На моей памяти были попытки употреблять его в качестве метательного заряда, но не слишком успешные, ибо он взрывался чуть ли не от каждого толчка. Еще им, кажется, ракеты начинили, но результатов их применения я не знал.

— Это верно, но французы нашли способ стабилизации.

Когда?

— М-м-м… винтовку Лебеля они уже приняли на вооружение?

Нет, ничего похожего я не помню.

— Значит, еще не нашли, но вот-вот найдут. А потом Менделеев раскрыл их технологию и придумал свою, гораздо лучше.

А дальше все обернулось даже хуже, чем у нас обычно. Привычно купили производство у французов, установили на Обуховском заводе, потому от производства еще одного вида пороха отказались. Не без корыстного интереса галлов, естественно. Но вот что по нашей беспечности Дмитрий Иванович не получил привилегию на пироколлодиевый порох и секрет украли и запатентовали американцы, меня возмутило до глубины души. Да еще продавали нам же наш же порох!

Долго я еще ворочался, пытаясь уснуть, и твердил себе «нитроклетчатка, нитроцеллюлоза, химическая однородность, гигроскопичность», чтобы навести Дмитрия Ивановича на нужную дорожку.

Вокзал в Ярославле, а особенно привокзальная площадь, подтвердили впечатления Дяди Васи о не-столичной России. Я словно взглянул вокруг его глазами: бродяги-зимогоры* в рванье и онучах, подвязанных веревочкой, заиндевевшие лошаденки, мужики в латаной сермяге, ноги в лаптях на снегу, чиненные-перечиненные розвальни, разбитое стекло, заткнутое куделью. Даже в томившейся под игом Болгарии куда богаче, ниспослал же Господь русским землю для расселения! Впрочем, по здравому рассуждению, будь у нас другая земля, и характер народный стал бы другим. Сидели бы как те же болгары, да ждали освободителей.

Зимогоры — люди дна, вынужденные зимой или садиться в тюрьму, или наниматься на самую тяжелую работу, но с крышей над головой

До Рагозинского завода нас довезли с шиком, на тройках — озаботился ярославский губернатор, предупрежденный телеграммой (еле-еле отбился от приглашения отобедать с дороги). Светило солнце, небо голубело, белый снег укутал землю пышной периной и спрятал под ней замерзшую Волгу, ярко горели начищенной медью дуги упряжки, звонко заливались колокольчики — выдался тот самый замечательный зимний день, который развеял грусть-тоску и поселил в сердце истинно русскую радость.

Уже в полдень мы высаживались из саней прямо перед рубленым двухэтажным домом управления заводом.

— Господин Скобелев, Ваше Превосходительство! — обомлел Рагозин, стоило нам зайти внутрь. — Да что же не предупредили, уж мы бы встретили…

— Пустое, Виктор Иванович, пустое! Время дорого, политесы разводить не будем. Скажите, Дмитрий Иванович здесь?

— На заводе, резервуары осматривает. Послать за ним?

— Нет-нет, зачем отрывать от дела? Подождем. Лучше подскажите, где тут трактир, нам бы с дороги поесть и согреться.

— Никаких трактиров! Не прощу, если откажетесь отобедать у меня! А пока наливочки с мороза.

Пока выпивали, пока готовили да накрывали обед, появился Менделеев со товарищи, хозяин повел всех в большую столовую:

— У нас простая русская кухня, без французских изысков, — предупредил Рагозин.

— Ну и хорошо, животами маяться не будем, — успокоил я.

За столом с нашим приездом стало тесно, мы с трудом, но разместились и приступили.

Подавали обильно, особенно запомнились переяславская ряпушка-копчушка, заливное из ершей, «черное масло» из сливочного с добавлением костного мозга и форшмак из телятины, протертой с анчоусами, куда там Франции!

За едой расспрашивал Рагозина о заводе: стройка завершалась, и в окнах видны были цеха, водокачка, резервуары и обитые свежим тесом двухэтажные дома поодаль.

— Это, простите за любопытство, что там такое?

— Жилье для рабочих, семейным квартиры, одиноким комнаты на три-четыре человека.

— Весьма прогрессивно! — поддержал инженера Менделеев. — Виктор Иванович у нас из народников, хе-хе.

— Бросьте, Дмитрий Иванович, когда это было! Я ведь не только из человеколюбия жилье строю, — повернулся ко мне хозяин, — у меня прямой экономический расчет.

— Весьма любопытно!

— Производство сложное, требует опытных и умелых работников, а таких везде с руками оторвут. Вот мне и надо их как-то удерживать, не только зарплатой.

— А то некоторые, — Менделеев показал рукой с вилкой куда-то вдаль, — набирают в Ярославле на белильные заводы бродяг и вахлаков, а потом держат их, как в рабстве, и почти ничего не платят.

— Да как же это возможно? — уж на что я не либерал, но возмутился.

— А вот так, зиму бродяги в тепле перекантуются, а на лето опять уходят. Кто выжил, разумеется, смертность там уж больно высокая. Ну да не буду больше вам аппетит портить, лучше про здешний завод послушайте.

И я послушал.

Рагозин строил уже второй завод и здесь ставил производство по последнему слову науки и техники, для чего ему и потребовался Менделеев. Нефть и сюда, и на первый рагозинский завод под Нижним возили наливняками по Волге. Но только здесь ее собирались перерабатывать полностью, выгоняя из нее не только керосин, но и смазочные масла.

— Бензинчик бы еще и солярку… — мечтательно протянул Дядя Вася.

Я тут же озвучил его вопрос, за что удостоился удивленного взгляда Менделеева:

— Вы неплохо разбираетесь в нефтяных делах! Да, недавно изобретенный крекинг позволяет получать не только эти фракции, но и бензол, антрацен, толуол…

— Толуол? — радостно взревел Дядя Вася. — Это то, что нам нужно! Потом обязательно спроси!

Обед прошел прекрасно — всегда приятно поговорить с умными людьми, досконально знающими свое дело. Еще лучше прошла послеобеденная партия в шахматы, которую предложил Менделеев. Он посмеивался и потирал руки, не сомневаясь в торжестве науки над военным делом, но и мы тоже не лыком шиты.

Прочие гости отправились на экскурсию по заводу, так что мы играли одни, если не считать любопытных детских глаз в щелке двери.

Уже с первых ходов Дмитрий Иванович начал загонять меня в угол, но победа на клетчатом поле интересовала меня в последнюю очередь:

— Что вы думаете о возможности создания бездымного пороха? Французы ведут такие работы.

Менделеев отвлекся, а я впопад и невпопад вывалил на него все знания, полученные от Дяди Васи и под его непрерывное подзуживание.

— Лошадью ходи, лошадью! — подал совет Дядя Вася и почему-то заржал.

Что тут смешного? Ход конем мне и самому приходил на ум.

Услышав от меня о возможности получения хлопковой клетчатки для дальнейшего нитрования, Дмитрий Иванович унесся в научные эмпиреи, чем я воспользовался, чтобы выправить положение на доске, а потом и поставить простенький мат.

— Мат? — нахмурился Менделеев. — Ах вы тактик, специально завели этот разговор!

— Отнюдь, меня крайне интересует производство порохов. А бездымный вообще жизненно важен для России.

— Задача чрезвычайно интересная, и я уже вижу несколько возможных путей ее решения, но потребуются основательные исследования, хорошая лаборатория, а это все деньги, которых казна, насколько я знаю, после разорительной для нее войны не выделит.

Вот тут я и дал барина: обещал какие угодно ассигнования из моих ныне весьма обильных средств. А потом совсем раздухарился и обещал достать образцы французских порохов, буде галлы сподобятся сделать бездымный. Ну в самом деле, зачем господину Алексееву скучать? Пусть съездит в Париж, развеется, проведет время с пользой.

— Но с одним категорическим условием, Дмитрий Иванович. Работы, коли вы согласитесь, вести в строжайшей тайне. И никаких публикаций, даже с малейшими намеками, до получения привилегии или патента на бездымный порох. Вот тогда — сколько угодно!

— Однако! — Менделеев задумался. — Если вы говорите, что это послужит к вящей силе и славе России, то я согласен. Нужно ли будет подписать какое обязательство?

— Вам, Дмитрий Иванович, достаточно дать честное слово.

— Даю честное слово!

— Тогда вот еще что…

При слове «тринитротолуол» Менделеев кивнул — знакомое вещество, немцы лет пятнадцать, как открыли. Я же уверял его, что тротил — идеальная взрывчатка для боеприпасов, куда лучше даже бездымного пороха! Мощная, инертная к обычным воздействиям, истинное будущее артиллерии! А тут такой удобный случай — крекинг толуола из нефти, вот бы к нему промышленную технологию получения тротила! Тем более, что визави уже занимается переработкой нефти…

— Я обязательно проверю, что можно сделать и что для этого потребуется, — склонил голову Менделеев. — Могу я рассчитывать на оплату этих экспериментов?

— Безусловно!

— Тогда все значительно проще, — довольно откинулся он на спинку кресла, хитро прищурил глаз и выставил вперед палец: — А я ведь вижу, что у вас еще козырь в кармане и вам не терпится его выложить!

Я секунду помедлил, но Дядя Вася словно толкнул меня — давай, куй железо, пока горячо! — и я вывалил на голову Дмитрия Ивановича и третий проект.

— Есть еще одно не менее, а как бы не более секретное дело…

— Да вы сплошная тайна, господин генерал!

— Скажите, Дмитрий Иванович, вы слышали про туркестанские золотые рудники?

Ученый снисходительно усмехнулся:

— Дорогой Михаил Дмитриевич! Это, скорее всего, сказки. Да, в Туркестане, особенно во времена Тимура, были колоссальные богатства, отсюда и пошла эта легенда. Все экспедиции в те края, которые я знаю, все до единой! — подчеркнул он, — искали золото и ни одна не преуспела!

— Совершенно верно, но вот послушайте…

Ничего особенного мне придумывать не пришлось. Ходил я по тамошним пескам? Еще как, в Хиве, Коканде и Фергане. Встречал проводников из местных? Постоянно, счет шел на десятки. Пели они старые песни или баяли сказания? Да на каждом привале! Осталось в эту канву вплести сведения Дяди Васи…

— Золота в Туркестане не нашли по весьма простой причине: древние рудники исчерпались. Но исчерпались они потому, что доступные древним кустарные методы добычи позволяли извлечь только поверхностное, «легкое» золото. Но при этом есть места, где золото как бы растворено в кварцевых породах, и золота там много.

Дальше я разливался соловьем про старого киргиза, показавшего мне такие места, про куски кварца с золотыми блестками, про силу химической науки, которая позволит это золото получить…

Менделеев поначалу скептически хмыкал, но когда я сказал, что готов рискнуть и вложить деньги в поисковую экспедицию, стал слушать внимательней. А когда я попросил рекомендовать мне химика, способного разработать метод извлечения золота, и геолога для работы в туркестанских песках, засмеялся:

— Тому не нужно далеко ходить, у кого черт за плечами. Ежели вы в Туркестане собираетесь искать, то нужный вам человек уже там, в Ташкенте. Мушкетов, Иван Васильевич, все Кызыл-Кумы обошел, в Тянь-Шане работал, в Кульдже руды искал.

— По вашему описанию, Дмитрий Иванович, господин Мушкетов геолог опытный, но не будут ли ему тяжелы полевые работы, ведь ему лет пятьдесят, наверное?

Менделеев захохотал еще громче, его патлы, знаменитые не менее, чем мои щекобарды, взметнулись вверх:

— Какие пятьдесят, что вы, Михал Дмитриевич! Тридцати нет! И насчет работ в поле не сомневайтесь, Иван Васильевич из казаков, с детства к седлу привычен!

— Ну, раз вы так говорите, то лучшего и не буду искать.

— А насчет химика… Недавно почивший князь Багратион, Петр Романович, еще тридцать лет назад разрабатывал метод с применением цианистых щелочей, надо вспомнить, кто из его учеников продолжил работы. В любом случае, я напишу коллегам…

— Дмитрий Иванович, — взмолился я, — полная тайна!

— Не беспокойтесь, я напишу так, что никто не заподозрит. Мало ли у нас научной переписки?

Распрощались мы с гостеприимным хозяином на следующий день, я обещал в случае удачного окончания «одного предприятия в Туркестане» приехать еще раз и поговорить о возможности войти в дело, поскольку твердо уверен в грандиозных перспективах нефти. И советовал поискать русских шведов Нобелей, тоже занятых нефтяной торговлей — у вас товар, у них купец, то есть, сбытовая сеть и деловая хватка.

По возвращению в Москву мне, наконец, доставили давно заказанную подробнейшую военную карту Туркестана, со всеми караванными путями, колодцами, опорными пунктами и так далее. Увидев ее, Дядя Вася возбудился, потребовал инструменты и полчаса поуправлять телом, после чего расстелил карту на обеденном столе и разложил поверх линейки, циркуль, лупы, планиметр и мою особую гордость — новенький курвиметр для измерения кривых линий на картах. Он матово поблескивал черной эбонитовой ручкой, а в ячейке выложенного бархатом футляра лежали сменные шкалы, позволявшие работать с разными масштабами и переводить хоть в километры, хоть в мили, хоть в версты.

— М-да, — отреагировал Дядя Вася на немецкие надписи. — Импорт. Безобразие, что в империи нет собственного производства точной механики, даже часов!

Почему же, Павел Буре и Мозер, вполне известные дома.

— Ага, а ты спроси при случае, откуда они детали берут. Но чтоб ты время не тратил, сразу скажу — из Швейцарии, в России только сборка. А придет война, откуда брать?

Я промолчал.

— И так во всем, чего не хватишься! Бинокли, топографические приборы, измерители — все немецкое или английское!

Недовольно ворча, Дядя Вася занялся картой. За полчаса он, конечно, не управился — поначалу он быстро определил область поисков между Хивой и Ташкентом, но потом споткнулся, разыскивая неизвестный мне Учкудук. Мой палец, ведомый Дядей Васей, перемещался по карте среди бесчисленных отметок, а глаза смотрели на подписи к ним сквозь лупу в медной оправе.

— Колодец… Танжарык. Колодец Сары-бай. Колодец Кызыл-Кудук. Черт побери, а где города? Где хотя бы поселки? Где Учкудук, где Зеравшан?

Какие поселки, Дядя Вася? Там кочевники, а оседлые сарты живут в нескольких долинах.

— Должно быть на юго-восток от Учкудука, но где этот чертов Учкудук?

Но в конце концов искомое обнаружилось: Дядя Вася удачно припомнил, что «Учкудук» означает «три колодца», и с новым рвением взялся за дело. Вскоре недалеко от группы из трех отметок сыскалось изображение горной гряды и значок с подписью «колодец Мурун».

— Точно, оно! Совпадает направление и расстояние!

Направление и расстояние от чего?

— В мое время вот здесь, — палец ткнулся в карту, — и здесь были города. Нас, генеральных инспекторов, туда специально возили, знакомили с промышленностью Уз… Туркестана. Целый город золотодобытчиков! Так что искать надо тут, где колодец Мурун.

С Барановским мы даже не успели как следует поговорить — едва я встретил его на Николаевском вокзале, как примчался мальчишка-рассыльный со станционного телеграфа и вручил запечатанную цидулку господину инженеру.

Владимир Степанович, высокий брюнет с приятным лицом, отпустил мою руку, принял конверт и рассеяно насыпал мальцу медяков, отчего тот ускакал вприпрыжку. Но благодушное выражение сползло с лица инженера, как обгоревшая на солнце кожа, едва он прочитал послание.

— Михаил Дмитриевич, — свернул он телеграмму неверной рукой, — простите великодушно, я сей же час уезжаю обратно.

— Да что случилось?

— Два моих сотрудника погибли. Взрыв на Охтинском поле, при испытании моих унитарных снарядов для скорострельной пушки…

Я снял фуражку и перекрестился:

— Царствие небесное!

Он заторопился обратно в Северную Пальмиру узнать в подробностях о случившемся и даже отказался со мной отобедать, как ни соблазнял его достоинствами ресторана Дюссе.

Еле-еле уговорил посидеть хоть немного до отправления обратного поезда в вокзальном ресторане, коротко поведал о своих желаниях. Вышел проводить и освежиться — уж больно жарко топили железнодорожники. Вернулся через вестибюль первого класса, минуя кадки с пальмами, вступил на Каланчевскую площадь. Не успел добрести до санок и насладиться бодрым морозцем, как напротив входа остановилась карета, из окна высунулась лохматая голова с всклокоченной бородой.

— Тезка! Ты ли? Не признал бы в статском платье, да больно хороши твои бакенбарды, издали видать! — приветствовал меня Мишка Хлудов собственной персоной. — Давно ль в Москву воротился? Я заезжал пару раз к Дюссе справиться. Айда со мной обедать в «Славянский базар», во имя овса и сена, и свиного уха, овин…

— Не богохульствуй! — одернул я бузотера, не пеняя ему за фамильярность, все-таки он здорово выручил меня в Царьграде.

— Так едешь? Скобляночки-нажарки заглотим, «журавля»* закажем. Или ты предпочитаешь шампанское? «Аи» от Дёсе тебя устроит? Мне за честь тебя угостить: кругом только и разговоров, что о Скобелеве. Говорят, революционеры на тебя злы: все внимание на себя переключил! То-то жандармы радуются.

«Журавлем» назывались знаменитые графины «Славянского базара», в которых подавали коньяк.

— Ерунду городишь!

Мишка засмеялся и приветливо распахнул дверцу кареты.

Я заколебался. Планировал отобедать скромно, ограничившись жиго из косули с фруктами в отельном ресторане, и еще поработать. Оттого и вырядился в статское, чтобы особо не приставали желающие угостить меня бокалом шипучки.

— С такой мамзелью тебя познакомлю — закачаешься! — продолжал меня соблазнять Хлудов.

— Да черт с тобой! — решился я и полез в карету.

Обещанная фемина неожиданно оказалась уже внутри. Я сразу смутился при виде обаятельной незнакомки с надменным взглядом уверенной в своей неотразимости особы — курицын сын Мишка знатно меня оконфузил. Нежный овал лица, черные глаза, прикрытые пушистыми ресницами, чувственные губы, элегантная темно-синяя шубка, высокий берет с белым пером — богиня!

— Не робей, генерал, Ванда ни бельмеса по-русски не понимает.

— Шалотта Альпенроз, — проворковало по-немецки очаровательное создание волнующим голосом.

— Почему Ванда? — переспросил я Хлудова.

— Да как ее только не называют, — отмахнулся миллионщик и прицепился ко мне как клещ с расспросами о Боснии и крещенском покушении на царя.

Дама загадочно поглядывала на меня, не мешая разговору. Я в свою очередь и сам на нее пялился украдкой, рискуя заработать косоглазие, теряясь в догадках о ее профессии и уже предвкушая, насколько ее чудный лик будет гармонировать со всем остальными ее природными богатствами.

Не разочаровался!

Когда гардеробщик «Славянского базара» принял шубку, тут же убедился, что природа не поскупилась, создавая это совершенство. Где нужно, там было тонко, где желалось — там щедро круглилось и изящно изгибалось. Так бы и съел этот персик!

В «Славянском базаре» предпочитали завтракать, а не обедать или ужинать, так что свободных мест хватало. Официант-фрачник провел нас сквозь просторный зал мимо чугунных выкрашенных столбов, помоста в центре и бассейна с фонтанчиком в отдельный кабинет, чтобы не мешала публика попроще, толпившаяся у черного буфета с закусками.

Как только я уселся за стол, так сразу распушил щекобарды, задрал хвост и бросился в атаку. Сыпал остротами, рассказывал диковинные случаи из военной жизни. Мадама ахала где нужно, всем своим видом изображая интерес, и скромно хлебала фруктовый суп с английскими бисквитами. Хлудов посмеивался, плебейски закусывал коньяк солеными рыжиками или наворачивал с раскаленной сковородки фирменную жареху. Я же проглотил расстегай с грибной икрой, даже не заметив, каков он на вкус, и продолжал заливаться соловьем.

В разгар моего бенефиса почувствовал, как бедра коснулась женская ножка под столом. Чуть не поперхнулся, с трудом не расплескав шампанское. Заглянул девушке в глаза. Шарлотта ответила невинным взглядом, без капли смущения или смешинки.

— Я устала, — вздохнула она. — Генерал, вы не проводите меня?

Вопросительно уставился на Хлудова.

— Мадемуазель просит ее проводить…

— Езжай, езжай, — отмахнулся он. — Я еще посижу.

Мы вышли на Никольскую.

— Мне нужно в гостиницу «Англия», — сообщил мне «альпийский розанчик» и посмотрел на меня с вызовом.

Тут же все встало на свои места. «Англия» в Столешниках славилась двухэтажным флигелем во дворе, оккупированный рижанками, жрицами любви первой категории. Мадам, столь взволновавшая меня, оказалась обычной кокоткой. Но меня уже не остановить: тут же начал прикидывать, сколько наличности в бумажнике.

— Миша, не вздумай! — взмолился Дядя Вася. — А вдруг шпионка? Немка! Или хуже — австриячка! Ты же помер в московской гостинице как раз у кокотки!

В 79-м году?

— Нет.

Ну так не о чем беспокоиться.

— Мадам, я вам сказать обязан, я не герой, я не герой, — напевая, усадил прелестницу в сани и с трудом устроился рядом.

Шарлотта хохотала и пробовала мне подпевать.

Домчались быстро.

Девушка провела меня не во двор, а в роскошный номер на первом этаже отеля. На столе возвышалась большая ваза фруктов, похабно увенчанная ананасом, в сумеречные чертоги с большой кроватью вела открытая настежь дверь.

Хватит ли мне денег⁈

Плевать!

— Генерал, вам заказать шампанского? — спросила кокетливо красотка, избавляясь от шубки.

— К черту шампанское! — зарычал я и, подхватив Шарлотту на руки, поволок в спальню.

Вскоре номер заполнился бессвязными фразами:

— Мой корсет!.. Пожалейте чулки!.. О майн год, вы чудовище!..

Когда все закончилось, деликатно молчавший Дядя Вася не выдержал:

— И охота тебе жрать из общей миски? Не боишься, что нос провалится?

Вам говорили, генерал, что вы порою совершенно невыносимы? И ваши пророчества… Чуть не лишили меня столь захватывающего приключения. Но какая фемина! Мечта! Столько опыта! Меня взял в плен фельдмаршал любви!

— Сердце бы тебе проверить, — вдруг посерьезнела моя чертовщина. — Пошаливает оно, вот так-то.

Так когда, по вашему мнению, я умру, господин генерал?

По одной из версий моделью для «Неизвестной» Крамскому послужила Шарлотта Альтенроз.