Белый генерал. Большой концерт

Глава 16 Диктатор сердца против апостола самодержавия

Желтый дом, уже хорошо видный в свете встающего солнца, безмолвствовал.

— Огонь! — непривычно скомандовал Дядя Вася вместо принятого «Пли!», но его поняли.

Громыхнул залп берданок, зазвенели разбитые пулями стекла, из досок обшивки полетела щепа.

— Прекратить огонь!

Вразнобой прозвучали еще несколько выстрелов, пока команда генерала не добралась до самых дальних позиций финляндцев. Пальба стихла. И тут же из дома раздался сухой треск револьверных выстрелов — террористы обозначили свою позицию.

— Огонь! — хладнокровно повторил Дядя Вася.

Перестрелка возобновилась. Развалюха оказалась на удивление крепкой, а мужество ее защитников неиссякаемым. Понимая, что они обречены, продолжали отбиваться. Во время очередного перерыва в обстреле, когда Дядя Вася снова предложил им сдаться, нигилисты начали петь. «Замучен тяжелой неволей», «Смело, друзья, не теряйте бодрость в неравном бою», — звучало под аккомпанемент выстрелов.

Молодые люди, несостоявшаяся надежда нации, сколько в них сил, энергии и таланта, сколько полезного они могли бы сделать для Отечества — совершить научные открытия, научить тысячи детей грамоте, написать прекрасные стихи! Нет, они выбрали самую безумную судьбу! Их жертвенность и железная воля не могли не восхищать и… не вызывать рыданий над пропащим поколением!

Семидесятники лихо качнулись от мирного хождения в народ к бомбе и револьверу — неужели сильные мира сего не могли найти действенных средств, чтобы прекратить это безумие? Неужели кроме виселицы, каторги и сырых тюремных казематов нельзя придумать ничего иного?

Бой длился уже второй час, и звуки перестрелки взбудоражили город. За вторым кольцом оцепления скапливался народ — сперва обыватели рабочих предместий, следом подтянулась чистая публика. Примчалось столичное начальство, сунулось ко мне с замечаниями, не подозревая, что имеют дело с Дядей Васей.

— Господин штабс-капитан! — окликнул он фон-Вольского. — Всех посторонних за линию оцепления!

Полицмейстер и его присные возмутились, а я внутренне аплодировал своей чертовщине — именно так и поступал в бою, когда звучали непрошенные советы.

— Как вы смеете⁈ Что за войну вы устроили в городской черте⁈

— Пошлите кого-нибудь на завод братьев Барановских. Испытаем их новую скорострельную пушку.

— Невозможно! Скобелева нужно остановить! Кто-нибудь! Срочно гонца к Его Высочеству Владимиру Александровичу!

— Милютина! Зовите Милютина!

— Где Лорис-Меликов?

Сердитые возгласы оттесняемых гвардейцами важных чиновников прервал раздавшийся взрыв. В воздух взлетели деревяшки и куски крыши, желтый дом покосился и резко осел на угол, как усталый путник плюхается на обочину, его заволокло дымом, стрельба стихла. Фон-Вольский и несколько солдат бросились к месту взрыва, за ними поспешал Федоров, неловко придерживая на боку шашку. Дядя Вася помчался следом, успев скомандовать общую атаку и вынимая на ходу револьвер.

— Держи! Хватай!

Из грязно-сизого облака, в котором скрылся двор, в направлении пустыря, примыкавшего к желтому дому, вырвались две фигуры — одна широкая и крепкая, другая субтильнее, в элегантном пальто. Но Дядя Вася был докой в организации засад, пути отхода террористов просчитал заранее и дом обложил плотно. Выстрелы из засады срезали беглецов, как тростинки.

Рухнув замертво, они лежали на талом снегу, разбросав руки. Здоровяк с кулаками как булыжник, сраженный наповал, не шевелился. Его спутник сумел перевернуться и смотрел в золотистое небо, изо рта, перепачканного кровью, вырывался пар, красивое лицо с бородкой и большим чистым лбом искажала гримаса страдания.

— Это Михайлов, вожак шайки! — воскликнул радостно Федоров.

— Мы не шайка, — с трудом ответил раненый, — мы боремся за народ!

Грохнул револьверный выстрел, лоб Михайлова украсила аккуратная дырочка.

— Что вы творите⁈ — Федоров оцепенело уставился на фон-Вольского. — Как же показания, суд?

Штабс-капитан невозмутимо перезарядил револьвер.

— Миша, расхлебывай эту кашу, — с какой-то глубокой печалью в голосе сказал мне Дядя Вася.

— Ваше превосходительство! — фон-Вольский с тревогой заглянул мне в лицо. — Осуждаете?

Я, проморгавшись от зеленых кругов перед глазами, тихо сказал:

— Полковник, ступайте искать Халтурина.

Дождавшись, когда Федоров нас покинет, ответил штабс-капитану:

— Николай Адольфович, вы верно уловили мою мысль пленных не брать.

— В таком случае, ваше превосходительство, у меня будет личная просьба. Не могли бы вы поспособствовать моему переходу в Отдельный корпус?

— Из гвардии уйдете⁈ — вздернул я брови.

— Да, я все решил для себя. Только боюсь конкурс* не пройду. Слишком велика конкуренция, разве что вы похлопочите.

Конкурс на переход из армии в жандармы вопреки расхожему мнению был не менее пяти человек на место. Протекционизм осуждался. Фон-Вольский дослужился до генерал-майора Отдельного корпуса жандармов.

— Могу я поинтересоваться вашими мотивами, штабс-капитан?

Фон-Вольский вздохнул, покраснел, но решился на признание:

— При взрыве в Зимнем, я бросился искать Государя, чтобы его защитить от возможной атаки. Оставил своих людей. Бестолку простоял у личных покоев, вместо того чтобы вытаскивать раненых или заниматься сменой постов. Мне стыдно.

— Нам свой человек в «охранке» не помешает, — подсказал Дядя Вася.

Я скосил глаза на мертвого Михайлова и протянул фон-Вольскому руку:

— Благодарю за честность. Не стану обещать, что все устрою, но попытаюсь.

Фонтанка — это не только сердце охранительной системы, но и рассадник либерализма. Вот такой вот кунштюк эпохи великих реформ и зеркало умственного хаоса, в который погрузилась Россия. И не на разных берегах Невы, а бок-о-бок, можно сказать, добрососедски. Главный жандарм Черевин запросто заворачивал с работы на рюмку-другую к графине Левашовой, собиравшей умнейших — но не всех, а тех, кто испытывал брезгливость к официальному Петербургу. А наискосок, через Поцелуев мост, в дом 23, к любовнице министра финансов Абазы, Леночке Нелидовой, рвался весь цвет сановников-либералов. И в обоих салонах между игрой в вист или за поздним ужином только и было разговоров, что о конституции. Не менее серьезные диспуты шли у моей тетушки, графини Адлерберг, такой же любительнице блеснуть «вольнодумством». И «голубые мундиры» из дома 16 не прибегали хватать крамольников за воротник — николаевские времена кончились, на дворе александровские, сановный Петербург в выражениях не стеснялся. И везде меня с нетерпением ждал.

— Генерал! О вас ходят слухи, как о человеке невиданного бесстрашия. Неужели вы совсем не боитесь смерти? — сверкая чудными очами, постоянно спрашивали меня первые столичные красавицы, а также девицы с завидным приданным, но лишь немногим краше Бабы-Бабарихи.

— Когда на Зеленых горах меня задела пуля и я упал, моя первая мысль была: «Ну, брат, твоя песня спета!» — ответил я, лучезарно улыбаясь дочери Милютина.

Елизавета красотой не блистала, но характером в папеньку, меня она выловила на очередном рауте у Абазы.

— Я отправлюсь с вами к текинцам сестрой милосердия! — твердо заявила она.

Знаю я, зачем сии «смолянки» жаждут отчаянных походов — женихов себе ищут.

— В кровище да грязище? Дочка военного министра? — искренне удивился Дядя Вася.

Что тут объяснять? Так принято в обществе.

— Миша, на два слова, — вытащил меня из «розария» баронесс и графинюшек мой старый однополчанин Дохтуров. — Тебе не кажется, что еще немного, и мы дружно полетим тормашками вверх?

— Лично я никуда лететь не собираюсь.

— А коли Россия полетит? И мы с тобой за компанию?

— Вздор! Династии меняются или исчезают, а нации бессмертны.

— Бывали и нации, которые, как таковые, распадались. Но не об этом речь. Дело в том, что, если Россия и уцелеет, мне лично совсем полететь не хочется.

— И не летай, никто не велит. Ты на запад смотри, а не под ноги, как бы оттуда нам всем не прилетело, — раздраженно выкрикнул я.

В душе попеременно, а порой сплетаясь, бушевали два чувства — гнев и раздражение. Гнев понятно, откуда взялся, но сильная досада… Как же все не ко времени — в голове-то все было подчинено подготовке войны с Германией, а тут эти «динамитчики», романтики с подпольных квартир. Мне казалось, что кто-то вцепился в полы шинели и с силой тащил назад, и нет никакой возможности справиться с этим тяготением.

Нет, я уже не тот, кто на Зеленых горах был готов умереть от бессильной тоски. И не тот, кто сбивал кулаки в кровь от обманутого патриотического чувства под Константинополем. И не тот, кто волком выть был готов от унижения Отчизны, ее жертв и ее знамен Берлинским Конгрессом. И уж точно не тот, кто всего лет десять назад шутки ради казнил по всем правилам петуха в Тифлисе. Я уже понял, что политика впилась в меня своими щупальцами и превратила в своего клеврета. Скобелев — это не просто генерал, он сверхгерой, символ, легенда. А это — политика.

— А что ты хотел? Взялся — тяни, генерал!

Мной активно интересовались сильные мира сего. Допускаю, что сперва приглядывались, щупали, как перебирают как приданое невесты опытные свахи, наводили справки, пытаясь понять, серьезный я человек или фанфарон, любитель жеста, красивой фразы и яркого действия. Одно дело — всенародная любовь, и совсем другое — Realpolitik. Сделать Игроком? Использовать в своих целях? Или срочно задвинуть в темный угол, чтоб не отчебучил чего похуже парижской речи?

Так сделать поспешила бы старая власть, люди вроде дипломата Шувалова, отжившие свой век, бессильные извне и внутри страны. Приди к власти либералы, мечтающие переустроить все одним мановением руки, я бы сам сбежал — мне с подобными господами не по пути. Но Бог хранит мою несчастную родину: взошла звезда Лорис-Меликова, вокруг него тут же сплотилась крепкая группа толковых единомышленников, и забрезжил свет в окошке. И все благодаря взрыву в Зимнем дворце. Одиннадцать жертв финляндцев не пропали даром.

В этом я убедился, когда в салон Нелидовой ворвался с хозяйским видом Лорис-Меликов и, подобно комете, оставляя за собой хвост из комплиментов, направился ко мне.

— Нам нужно переговорить, генерал.

Он избавил меня от назойливости паникера Дохтурова и увлек за собой в будуар Нелидовой, где каждая деталь буквально кричала о богатстве министра финансов. К нам тут же присоединился Абаза и его дама сердца, хозяйка салона.

Расселись.

Подали кофе — в этом доме самовары не в почете.

— Ваша принципиальность и решительность, Михаил Дмитриевич, в последних событиях, уничтожение верхушки террористов, включая негодяя Халтурина, произвели впечатление, — начал беседу Лорис-Меликов, отставляя на круглый стол недопитую чашечку. — Не скрою, вы нам импонируете. Но хотелось бы знать, как вы относитесь к либерализации общества, если одновременно мы сохраним сильную власть?

Все ждали моего ответа, но я не спешил. Вместо того, чтобы выкладывать карты на стол, я запустил камень в огород армянина Лорис-Меликова и молдаванина Абазы:

— Где вы видите пределы либерализации, о которой твердят наши конституционалисты? Выскажусь прямо: я не сторонник подобных личностей, людей слабых, иногда злонамеренных. Они всегда сердцем нерусские, ибо вещают о необходимости преобразований в ущерб нашей самобытности.

— О, это просто, мы не болтуны-либералы, — оживился Абаза, нисколько не смущенный моим намёком на нерусские корни. — Я человек дела, таковы же мои друзья. Мы мечтаем избавиться от мелочных стеснений, которые раздражают граждан и унижают власть. Закон! Его следует сделать шире, но исполнять неукоснительно. Только твердое соблюдения закона способно избавить нас от анархии.

Какой из Абазы человек, по городу ходили разные слухи — например, как ловко он устраивал личные дела, занимая государственные посты. Несомненно лишь одно — его баснословное богатство.

— Расскажите это, Александр Агеевич, Трепову или Комиссаржевскому в Оренбурге. Один приказывает сечь в тюрьме студента, другой на глазах у всех обирает как липку казаков-старообрядцев и ссылает их в Туркестан. Где наказание? Историю с Треповым замяли, и в него стреляет Засулич. А суд ее оправдывает! Вместо закона имеем приговор, которым общество ответило власти. Как вы с этим намерены бороться?

Лорис-Меликов помрачнел.

— Благодарю за подсказку, я назначу сенатскую ревизию в Оренбурге.

— И дружки-приятели Комиссаржевского его отмажут, — хлопнул я по ручке кресла. — Точно как интендантов, воровавших у солдат во время войны.

— Граф Милютин вцепился в них бульдогом, дни Великого князя Николая Николаевича на посту Главнокомандующего сочтены.

Я был удивлен в самом хорошем смысле, о чем и сказал.

— Великие реформы Государя, — продолжил откровенничать Лорис-Меликов, — освободили крестьянина, глубочайше преобразовали русское общество, а оно оказалось не готово к перемене. Забуксовало управление, порвалась связь образованных классов и власти, вот и получили жесткое противостояние, плеснувшее на улицы. Его нужно лечить — не одними виселицами и ссылками, а уступками не перешагнувшим черту благонамеренности. Мы называем это «диктатура сердца». Альтернатива ей — возвращение к старым порядкам.

Я почувствовал, что главного еще не сказано, что от меня ждут жеста лояльности.

— В делах гражданских не силен, скажу как военный: реформы в армии делают из солдата гражданина. Всякий шаг к старому будет против принципа уважения к личности. Этот принцип составляет главную силу нынешней армии, ибо он защищает солдат от произвола.

Сделал паузу, чтобы понять реакцию слушателей.

— Продолжайте, генерал, — с полным одобрением откликнулся Лорис-Меликов.

Мои слова явно задели тонкие струнки его военной души, я продолжил с еще большим энтузиазмом:

— Старые порядки ужасны, они делали из армии массу без инициативы, способную воевать в основном сомкнутым строем. А современные боевые условия требуют развития личной инициативы до крайней степени, осмысленной подготовки и самостоятельных порывов. Что невозможно без солдата, который чувствует себя обеспеченным на почве закона.

Мои собеседники удовлетворенно закивали.

— Признаться, вы показали нам вопрос с неожиданной стороны, — проворковала Леночка Неклюдова, чье участие в беседе вряд ли сводилось к роли статиста. — Гражданин — это слово долго держали под запретом, мы все были подданными. Теперь же осталось закрепить его доступом разных сословий к выработке законов, которые они же будут соблюдать.

— Конституция? Парламент? — удивился я смелости прозвучавшего утверждения.

— Нет-нет, так далеко мы не заходим, — успокоил меня Лорис-Меликов. — Поспешай не торопясь. Ни в коем случае мы не стремимся лишить Государя законотворческой инициативы. Есть разные проекты, граф Игнатьев предлагает нечто вроде Земского собора, я склоняюсь к постепенному доступу в Государственный совет опытных и авторитетных выборных от городов и земств.

— Полагаете, этого достаточно?

— Представьте себе, генерал, паровой котел, который все кипит и кипит, — с серьезным видом промолвила мадам Нелидова. — Если не стравить давление, котел взорвется.

— Верую и исповедую, господа, — отчеканил я твердым тоном, — что наша «крамола» есть разочарование, обман патриотического чувства результатами войны. Идея выборности способна отвлечь, но нужен лозунг, понятный широким массам. Таким лозунгом может стать война с немцами за освобождение и объединение славян. Этот лозунг сделает войну популярной в обществе.

— Война? — хор трех голосов прозвучал испуганно.

Абаза добавил:

— При наших финансах война непозволительна.

— Скажите, Александр Агеевич, волновал ли Чингисхана курс золота, когда он вел свои орды на запад? Остановило ли Наполеона падение франка? Я ничего не понимаю в финансах, но чувствую, что финансисты-немцы врут.

У моих собеседников отвисли челюсти.

Странный путь выбрал Лорис-Меликов к сердцам образованных классов — он заменил ненавистного министра образования Толстого на Победоносцева, одним своим видом ученой совы сообщавшего миру, что он его терпеть не может, не говоря уж о поколении бунтарей. Правда, его считали либералом, знатоком права, талантливым педагогом, надеялись на улучшение обстановки в университетах, превратившихся в рассадник нигилизма. Напрасные ожидания, Константин Петрович, став одновременно обер-прокурором Синода, не спешил поддаваться «диктатуре сердца», а по утверждению Дяди Васи просто-напросто скрывал до поры до времени свой махровый консерватизм.

— Увидишь, сожрет Победоносцев армянина и не подавится.

Приглашение в гости к обер-прокурору меня, признаться, удивило, но я предположил, что Сова собирает сторонников, формируя скрытую оппозицию новому либеральному режиму. Его тоже заинтриговала моя твердость при осаде желтого дома.

— Люди измельчали, характеры выветрились, всеми овладела фраза, уверяю честью, глядишь около себя и не знаешь, на ком остановиться. Тем драгоценнее человек, который показал, что имеет волю и разум, и умеет действовать! — с порога объявил мне Победоносцев.

Он пытался казаться гостеприимным и любезным, но под его немигающем взглядом люди, вероятно, чувствовали себя букашками. Но со мной такой номер не проходил.

— Как вы относитесь к вере, Михаил Дмитриевич? — пустил пробный шар обер-прокурор.

— Вы же имеете в виду именно чувство, а не Церковь?

Победоносцев торопливо кивнул, подгоняя как профессор медлительного студента на экзамене.

— История учит нас, что самосознанием, народной инициативой, поклонением народному прошлому, народной славе, — перечислял я, — и, конечно, утверждением веры отцов во всей чистоте, можно воспламенить народное чувство, вновь создать силу в угасающем государстве.

— Я слышу отголоски славянофильских заблуждений, — проскрежетал обер-прокурор. — Инициатива, самосознание — иллюзии. Народ русский — невежественное стадо, требующее неусыпного попечения. Но похвально, что вы радеете о чистоте веры. Вы стали великой силой и приобрели громадное нравственное влияние, люди вам верят. Самодержавие как никогда нуждается в лучших силах России, в тех, кто способен действовать в решительные минуты.

Он выразительно посмотрел на меня, подождал, не дождался желанных слов, встал и поманил рукой:

— Пойдемте, я познакомлю вас с теми, кого считаю похожими на вас чистотой помыслов и готовностью к действию.

Мы проследовали в большой кабинет, в котором стояли столы, заваленные книгами, газетами и бумагами. Вероятно, Победоносцев здесь работал, но сейчас атмосфера напоминала собрание заговорщиков. Все лица мне известны: три графа — Воронцов-Дашков, генерал Игнатьев, с коим мы славно провели время в Константинополе, и Павел Шувалов, — а также знакомый по Боснии генерал Фадеев. При виде меня он отчего-то затрясся своим рыхлым телом и принялся вытирать лицо от заливавшего пота. Я списал его поведение на всеобщее возбуждение — мы появились на пороге в разгар жаркого спора.

Странная компания: граф Игнатьев Шуваловых недолюбливал, а того, кто читал мне нотации в Париже, считал личным врагом. И как затесался в нее Фадеев, ни происхождением, ни богатством, ни умом не дотягивавший до остальных? А Павел Шувалов, с его сомнительным увольнением без права ношения мундира? Что может объединять философа и правоведа Победоносцева с личным другом Цесаревича Воронцовым или автором проекта Земского собора Игнатьевым?

Оказалось, эти люди желали создать тайную организацию для контртеррора и защиты царской семьи!

— Вы сказали, Михаил Дмитриевич, о государстве, но в первую очередь следует думать о защите самодержавия, — объяснил мне цели собравшихся Победоносцев. — О физической защите!

— Да-да, — возбужденно поддержал Воронцов. — Союз «Добровольная охрана»!

— Это же эта, как ее, Священная дружина, что ли? — ахнул Дядя Вася. — Миша, уноси ноги!

— Михаил Дмитриевич! Вы показали себя выдающимся защитником царской семьи, — провозгласил Победоносцев. — Ваше поведение при взрыве сильно впечатлило великих князей. Ваши действия по усилению охраны Зимнего дворца, проявленная на Выборгской стороне бескомпромиссность, наконец, ваш авторитет в народе требуют предложить вам присоединиться к будущей тайной организации.

— Тайной? — оторопел я. — А как же присяга? Подписка о непринадлежности к тайным обществам?

— За честь мундира можете не волноваться, — попытался успокоить меня Воронцов-Дашков. — Все санкционировано сверху, имена назвать не могу, просто поверьте мне на слово*.

Священная дружина — по некоторым данным, ее создание инициировали великие князья Владимир и Алексей Александровичи

Я лишь покрутил головой — услышанное в ней не укладывалось.

— Позвольте, я обрисую наши задачи, и тогда, возможно, вы преодолеете сомнения, — любезно предложил Воронцов-Дашков, обменявшись взглядами с Победоносцевым. — Итак, задача первая — личная охрана Государя. Павел Петрович Шувалов берется собрать группу доверенных офицеров, которые будут круглосуточно находится поблизости от священной фигуры монарха. Кроме того, мы намерены создать отряды агентов для дежурства вокруг Зимнего дворца.

— Этим занимается полковник Федоров, — слабо запротестовал я. — Зачем подменять жандармов и дворцовую Стражу?

— Они оказались не на высоте, — отрубил Воронцов-Дашков и продолжил: — Мы намерены пойти дальше и создать сеть агентов, которые будут выявлять банды нигилистов и сдавать их полиции. Сразу поясню: в нашем распоряжении достаточно средств, чтобы поставить это дело на широкую ногу. Граф Игнатьев любезно согласился взять эту работу на себя.

Параллельная полиция? Представляю, что начнут вытворять эти дилетанты! Наберут аристократов, а те примутся искать «динамитчиков», глядя из окон Яхт-Клуба. Впрочем, зная Игнатьева, допускаю, что он желает получить рычаги влияния и неподконтрольные Лорис-Меликову силы. Похоже, тут заваривают кашу из авантюризма и подковерных игр политиков.

— Наконец, последняя задача, даже более сложная, — продолжил Воронцов-Дашков. — Мы планируем создать сеть агентов за рубежом. Европа нагло укрывает убийц, этому следует положить конец.

— Каким же образом? — усмехнулся я.

— В вашем стиле, дорогой генерал. Так, как вы поступили с убийцей Мезенцева и адвокатом кровожадных злодеев, Кравчинским, — едва растянул губы Победоносцев.

У меня неприятно засосало под ложечкой. Откуда они знают о событиях на вилле «Мария-Франциска»?

— Нет повода волноваться, — участливо сказал Игнатьев. — Дальше этих стен история в Ментоне не пойдет. Вы подали нам вдохновляющий пример…

— Я защищал свою жизнь!

— Мы пойдем дальше, — хмыкнул Павел Шувалов. — Год на подготовку, и начнем отстреливать террористов по всей Европе. Кровь за кровь!

За окном по подоконнику весело тарабанила весенняя капель, ярко светило солнце, но в комнате будто дохнуло морозом. Тайные убийства как средство борьбы? Что за мерзость!

— Мерзость, — согласился Дядя Вася. — Подрыв монополии государства на насилие! Причем дурацкий: нет бы сообразить не убивать, а похищать самых отпетых, доставлять в Россию и судить. Только не вздумай им подсказывать. И вообще, беги от них.

С этими субчиками мне точно не по пути! Но каков Победоносцев! Правовед, ети его!

— Подготовкой занимается любезный Ростислав Андреевич, — вставил Воронцов-Дашков и поклонился Фадееву. — Он имеет обширные связи в Европе, и за последние годы сумел сплотить на почве панславизма несколько тайных групп. Ему и карты в руки.

Фадеев закашлялся, стушевался под моим взглядом. Ему на помощь пришел Победоносцев:

— Не только о расправе, но и дискредитация нигилистов в глазах мировой общественности. Есть идея создать в Женеве две газеты. Одна начнет якобы революционную пропаганду в столь вызывающей манере, что трезвомыслящие люди в Европе отшатнутся от созданного образа русского революционера. Вторая займется разъяснением происходящего — в том числе, изложением наших взглядов на существо славянского вопроса. Ваше участие в будущей полемике может оказаться весьма кстати.

Вот и морковка! Хотят меня купить столь дешевой приманкой? Плохо же они меня просчитали! Направить разговор на тему войны с Германией? Не о том их помыслы, не о том.

— Нет, господа! Я решительно отказываюсь. Данная мною подписка исключает саму мысль о принадлежности к любым тайным обществам. Разговор сей сохраню в полном секрете, но засим позвольте откланяться!

На мертвенном лице Победоносцева промелькнула тень досады. Он попытался сгладить мой категорический отказ:

— Ваш растущий авторитет, генерал, мог бы нам пригодиться. Но на нет и суда нет. Желаем успеха в Туркестане — когда вы вернетесь на белом коне победителя, мы вернемся к этому разговору.

Что ж, мне стало ясно, насколько трагедия в Зимнем Дворце всколыхнула петербургское болото. Те, кому есть что терять, вынырнули из спячки. Но единства среди них нет, на шахматной доске расставлены белые и черные фигуры. Кого выбрать? Сыграть «слоном» за лагерь Лорис-Меликова, несмотря на неприятие его окружением войны с Германией? Или есть шанс создать собственную партию? Но вопрос в том, на чьей стороне окажется «ферзь» Милютин.

Арест народовольцев