Белый генерал. Большой концерт

Глава 17 Хочешь мира, бей первым

При каждом взгляде на лопату меня обуревал гнев.

Лопата! Просто лопата! Пусть необычная, «малая саперная», как обозвал ее Дядя Вася, очень удобная для пехотинца, который вечно норовит в атаке сбросить шанцевый инструмент. Она ладно лежит в руке, ее можно легко пристегнуть к ремню и даже рубиться ей, если остро заточить боковую кромку. Оружие-то справный боец никогда не выкинет. Проще некуда — черенок деревянный, полотно стальное.

А производить — некому! Не-ко-му!

С немалым трудом заказал в частных мастерских образцы, но когда ткнулся на железоделательные производства — везде получил отлуп. Промышленность на подъеме*, заводчики гребут деньги как не в себя, дивиденды выплачивают по пятьдесят процентов и плевать хотели на новые изделия, требующие мало-мальского напряжения. При этом им хватает совести понижать расценки или увеличивать продолжительность рабочего дня! Доиграются, ей богу — Дядя Вася мне кое-что растолковал в политической экономии.

Промышленный подъем, вызванный войной с турками, закончился в 1882 г. жестким кризисом и неурожайными годами в придачу.

Фабрикантам вопреки, всей Руси дремотной вопреки, передо мной лежал полигон, преобразованный именно этим нехитрым прибором, лопаткой из будущего. До этого военная мысль дойдет очень нескоро и ценой большой крови — пушечным мясом, которое начнет зарываться вглубь земной тверди, чтобы выжить. Выжить! Не умереть, но выполнить боевую задачу! Дядя Вася открыл мне сию нехитрую истину.

Мое понимание войны до Зеленых гор и особенно в Боснии строилось на призраках прошлого. Воодушевление! Личный пример, музыка, развернутые знамена! Как я гордился, что воскресил идею Наполеона атаковать под звуки маршей! Помочь солдатам преодолеть страх — вот ключ к победе, думал я. Высокий боевой дух в состоянии превозмочь все!

Да-да, в состоянии. Пока не загрохочут пулемет и скорострельная пушка. Тут полковой оркестр не поможет, он и сам недолго проживет, оказавшись под ливнем из свинца, и офицеры тоже. Десяток пуль на одного бойца — более чем достаточно, чтобы свести под корень роту, наступающую на противника, спрятавшегося в землю.

Как вот это условное поле боя, расчерченное сложной сеткой траншей.

— Что вы пытаетесь продемонстрировать, Михаил Дмитриевич? — Милютин поежился под мелко секущим дождем.

— Войну будущего, Дмитрий Алексеевич.

— Будущего? — он замер, так и не стряхнув капли с воротника шинели.

— Возможно, даже ближайшего, если вы сделаете верные выводы из увиденного.

— Боже, Мишель, — разулыбался министр. — Если вы бы знали, как часто мне говорят именно это! Каждый, буквально каждый изобретатель перед демонстрацией своего «абсолютного оружия» обязательно говорит что-нибудь вроде «Перед вами будущее, ваше высокопревосходительство». И каждый раз то затвор клинит, то снаряды летят не туда, то еще какой казус. И я уже всерьез боюсь за будущее — если поверить в обещания фанатиков от военной машинерии, то мы обречены на вечные поломки.

Он, наконец, справился с влагой — не сам, замешкавшийся адъютант подал накидку с капюшоном — и позволил себе немного ехидства:

— Вы притащили меня в весеннюю мокредь, чтобы показать очередную придумку Барановского?

Ни я, ни тем более Милютин не назвали бы наблюдаемую картину впечатляющей: Охтинский полигон утопал в грязи. В открытых траншеях хлюпали вешние воды — нормальная мизансцена для понюхавшего порох офицера, но совершенно невозможная для любой военной комиссии. Да и что ей проверять? На открытых артиллерийских позициях торчали муляжи орудий, в раскисших норах странных для министра ложементов с трудом различались ростовые фигуры мишеней.

— Ваше высокопревосходительство! Мы не станем испытывать ничего нового.

Милютин удивленно вздернул седые брови.

— Вернее, новое ожидается, но не ранее, чем через несколько лет. Пока же используем наличный арсенал, — я указал рукой на отрытые поодаль ячейки. — Там усовершенствованные картечницы русской выделки. Как вы знаете, по контракту с Гатлингом мы имеем право их модернизировать и выделывать самостоятельно. Вон там скорострелки Барановского, которым нашлось новое применение в качестве окопной пушки.

Милютин нахмурился и принялся теребить свои бакенбарды:

— Для чего все это? Да, пушку Барановского полюбили моряки, но Артиллерийское управление находит ее калибр недостаточным.

— Ничто не мешает увеличить калибр до трех, а то и четырех дюймов, сохранив при этом скорострельность. Заряд в патроне вырастет в полтора-два раза, а если еще заменить в нем дымный порох на современное взрывчатое вещество, то сами можете представить воздействие.

Скепсис во взгляде министра понемногу менялся на интерес.

— Разрешите приступить к демонстрации?

После отмашки Милютина я поднес к губам мельхиоровый свисток — еще не уставной, но вот-вот его примут в войсках, военное ведомство разрабатывало приказ. Раздался пронзительный звук. Мне ответили тем же, а Дмитрий Алексеевич, которому применение его идеи явно пришлось по сердцу, издал одобрительный возглас.

На поле перед линией окопов на разном удалении вырос лес мишеней.

— Уставная расстановка германского батальона в атаке, — пояснил я. — Ей предшествует артиллерийский обстрел с дальней дистанции, но я приказал орудиям бить прямой наводкой.

После очередной трели свистка загремели пушки.

Окопы накрыла волна разрывов. Не сказать, что впечатляющая — многие снаряды втыкались в грязь и не срабатывали. Артиллеристам пришлось немало постараться, чтобы добиться хоть какого-то эффекта, но муляжи орудий уничтожили, а вот эффективность поражения мишеней в окопах требовала проверки.

Когда долгая артподготовка завершилась, я снова поднес к губам свисток. Окопы огрызнулись жестоким огнем — мишени, имитирующие взводы противника, начали валится одна за другой. Не только передовые порядки, но и плотные колонны резерва.

Милютин, позабыв про дождь, схватился за козырек фуражки:

— Но как⁈ Вы подвергли риску людей, заставив их прятаться в канавах во время обстрела?

— Все куда сложнее, Дмитрий Алексеевич, — победно улыбнулся я. — Гатлинги и пушки установлены в блиндажах, которые сложно пробить даже крупным калибром. Огневая щель прикрыта обычной печной заслонкой. Время, необходимое для устройства такого укрепления, невелико, результат видите сами.

Военный министр ухватил мысль на лету:

— Маленькая крепость из глины и бревен за пять минут?

— Не за пять, но очень быстро и в полевых условиях. С помощью вот этой штуковины.

Милютин с интересом покрутил в руках саперную лопатку, скептически хмыкнул:

— Ты в своей Боснии отстал от жизни. В прошлом году стали похожее внедрять. У австрийцев закупили. Творение Линнемана. 80 штук на роту.

— Нужно каждому солдату! Но главное не это. Обратите внимание: противник полностью уничтожен при минимуме потерь обороняющийся полуроты.

— Вы считаете, что она обошлась без урона? — усомнился Милютин.

Против очевидного факта — все мишени, изображавшие батальон противника, были снесены пулеметным и шрапнельным огнем — он не возражал.

После следующего моего свистка окопы снова подверглись плотному обстрелу.

По завершении Милютин возбужденно скатился с наблюдательной горки и, разбрызгивая грязь полами шинели, рванул к окопам. Я последовал за ним.

Нам крепко досталось, пока добирались. Министру мешал возраст, а мне — объемистый портфель с документами. Несколько раз рисковали потерять сапоги. В один момент казалось, что глина засосала обувь и уже никогда ее не выпустит, капитан, начальник полигона, погнал взвод солдат спасать высокое начальство. Не понадобилось — большие генералы справились с грязями самостоятельно.

Обнаружив минимум поражений мишеней в окопах, Милютин забыл и про дождь, и про раскисшую землю:

— Поразительно! В открытых ложементах картина выглядела бы совершенно иначе. Даже при тройной линии. Откуда такие идеи, Михаил Дмитриевич?

— Эту схему мы использовали при обороне позиции у Чаталджи. Правда, у нас не было окопных пушек и гатлингов.

Из кармана я вытащил свою заветную записную книжку с пробитой осколком обложкой. Она спасла мне бедро в Шипке, а ее содержимое, как я надеялся, сохранит миллионы жизней русских солдат. Полистал, нашел нужную страницу, показал министру.

Милютин рассмеялся.

— Знаете, кого вы мне напоминаете со своей книжкой?

— Кого, ваша светлость?

— В молодые годы довелось участвовать в штурме Ахульго. Кровавое вышло дельце, доложу я вам, генерал Граббе солдатом не дорожил. Среди нас, офицеров Генерального штаба, был мой однокашник Шульц. Так он, застряв на узкой тропе под ужасающим огнем мюридов, достал записную книжку и срисовал все укрепления Шамиля. Делал пометки, пока аварская пуля не сбросила его в ущелье.

— Выжил?

— Да! День лежал под испепеляющим солнцем, пока его не вытащили. Его думам о невесте в минуту роковую Лермонтов стихотворение посвятил, «Сон».

Милютин с выражением процитировал:

…И снилась ей долина Дагестана;

Знакомый труп лежал в долине той;

В его груди, дымясь, чернела рана,

И кровь лилась хладеющей струей.

— Трупа, как я понимаю, не было? — уточнил я, вспомнив и стихи, и невероятные обстоятельства, которые навеяли поэту сюжет.

Министр рассмеялся.

— Чтобы Шульца убить, одной пули мало. Но отметина на лице осталась знатная, — Дмитрий Алексеевич встряхнул головой, прогоняя воспоминания. — Вернемся к нашим баранам. Вы предлагаете новый Устав действий пехоты в обороне?

— Точно так!

Министр принял из моих рук подготовленный доклад и прищурил заблестевший иронией глаз:

— Тогда объясните, как вы намерены обеспечить столь частую и меткую стрельбу, тем более из картечниц? Сдувать пороховой дым веерами? Ручными вентиляторами?

Вокруг нас никого не было, солдаты, чертыхаясь в грязи, тянули орудия и гатлинги в сторону упряжек, которые не могли из-за распутицы подъехать к траншеям. Даже адъютанты и ординарцы почтительно следовали вдалеке, но я на всякий случай покрутил головой, убедился, что нас никто не подслушивает, а потом наклонился к уху министра:

— У нас прорыв, Дмитрий Алексеевич. Менделеев сделал бездымный порох.

Милютин замер. Почти шепотом переспросил:

— И для патрона, и для снаряда?

— Да! Держим в глубочайшей тайне, — я довольно огладил щекобарды, с которых на отвороты скатилось немало капель. — Испытываем на пушке Барановского и «берданке». Порох мощный, но винтовочный патрон нужно уменьшать. И создавать под него магазин.

— Как у французов, у их морской пехоты? То-то я смотрю, ГАУ засуетилось с идеей повторительной винтовки.

Алексеев из Парижа прислал несколько образцов поделия Гра-Кропачека, но Дядя Вася их забраковал. Подствольная трубка для патронов вызвала у него множество нареканий, американскую выдумку с коробчатым магазином он назвал единственно верным путем развития в нынешних условиях. Для разработки такой винтовки я по наводке моей чертовщины пригласил молодого офицера из Тулы, руководившего на оружейном заводе инструментальной мастерской, Сергея Мосина. Толковый изобретатель, но редкий кобель. Связался с замужней женщиной, вызвал ее мужа на дуэль, а тот нагло потребовал пятьдесят тысяч отступного. Сошлись на тридцати. Теперь Мосину придется свой долг отрабатывать. Дядя Вася уверил меня, что этот ловелас способен на многое, а уж в компании с Барановским и Максимом, шансы на успех возрастут многократно. Одно плохо — нам нужен завод. Сестрорецкий годился по техническому оснащению, но он недопустимо близок к Петербургу, кишащему иностранцами. По удаленности подходил Ижевский, тем более в последние годы там сильно подтянули уровень производства. Но в любом случае, выходить на заводы без опытного образца бессмысленно. Даже заикаться об этом пока не буду — слишком рано раскрывать карты.

— Нет, ваше высокопревосходительство! Французы выбрали промежуточное решение, у него слишком много недостатков.

— Зная вас, полагаю, что идей у вас полна коробочка, выкладывайте!

Мы, наконец, добрели до полигонного домика, где поспешили спрятаться под крышу.

— Мысли есть, но до их воплощения далеко. Дайте мне год, и я представлю образцы не только винтовки, но и одноствольной картечницы, и кое-каких новаций в артиллерийском деле. Еще два-три года — и по техническому оснащению мы окажемся впереди всех армий мира.

— Зачем эта гонка? — сердито буркнул Милютин, скидывая мокрую накидку.

— Если заранее подготовить армию к применению нового оружия, мы получим шанс скрестить шпаги с Германией.

— Ооо!.. Эта твоя идея о неизбежности войны с немцем! — перешел Милютин на товарищеский тон, дав мне понять, что мои аргументы подействовали. — Наслышан, наслышан. Ты до смерти перепугал друзей Лорис-Меликова своими заявлениями. Абаза! Крупнейший торговец зерном на вывоз! Сама мысль о войне в Европе заставляет его хвататься за сердце. Ты бы поосторожнее с ним, если хочешь чего-то добиться.

— А Лорис-Меликов? — мы направились к открытому навесу, под которым стоял широкий стол с уже шипевшим самоваром.

— Этот все же из военных. Он на твоей стороне, но очень осторожно, из кустов.

— Я понял, и весьма признателен. А вы?

— Ты настолько уверен в своих прогнозах? — Милютин устроился за столом, протянул руки к самовару, чтобы их согреть. — Пока мы пытаемся предотвратить угрозу дипломатическими методами. Реанимировать Тройственный союз с помощью договоров перестраховки.

— Ерунда! — отрубил я. — Немцы пойдут на них, чтобы выиграть время. Их пугает наш мобилизационный ресурс и наша военная школа. А за их промышленностью нам пока не угнаться, разве что получить преимущество на очень краткий срок и тогда ударить!

— Да ты завзятый милитарист! — хмыкнул министр, принимая из рук денщика солдатскую кружку с чаем.

— Мы на пороге великих потрясений, — дождавшись, когда нас оставят вдвоем, я отставил поданную и мне кружку. — Где взорвется раньше? На Балканах? В Венгрии? Берлин останется безучастным? Если вы прочитали мой доклад о прусских маневрах, то наверняка уловили, что колбасники застряли на опыте войны с французами. Не сделали правильных выводов из наших сражений с турками. Но военная мысль не стоит на месте. И шпионы всех мастей не дремлют. Как долго нам удастся держать в тайне свои придумки?

— Миша, я глубоко уважаю тебя как боевого генерала, но где ты, и где технические новинки? — отечески пожурил меня министр.

— Я совладелец завода Барановского. И у меня практически неисчерпаемый источник средств для финансирования важных проектов.

— Золотопромышленное товарищество? О нем гудит весь Петербург.

— Да, — кивнул я. — Деньги есть, идеи есть, но без вашей поддержки все наработки потонут в военно-бюрократическом болоте…

Милютин прервал меня, взяв за локоть:

— Ты понимаешь, что сама мысль о войне с немцем пугает многих до мороза по коже?

Похоже, мы добрались до самого главного и от исхода этой пикировки может зависеть судьба России. Я оттянул ворот с Георгиевским крестом и ринулся вперед:

— Нужна пропаганда!

— Мы слабее. Стволы для пушек заказываем у Круппа.

— Если слабее, то не на много. Готов все силы и средства положить на достижение временного превосходства.

— У нас нет союзников ни внутри, ни вовне. Не считать же за таковых французов?

— Главный наш союзник — это великолепная армия! Которую я мечтаю сделать еще сильнее.

— Миша, Миша! Германскую империю создал школьный учитель. А что у нас? Церковно-приходская школа?

— Армия лучшая школа, Дмитрий Алексеевич!

Никакого лукавства — в войсках мирного времени новобранцев обучали письму, счету, гигиене и гимнастике. Беда в том, что такие школы эффективны только в гвардии, а в округах все на откупе у командиров старшего поколения, полагавших солдата чем-то вроде крепостного у помещика. С этим требовалось решительно покончить. Война с турками отсеяла многих негодных, и кто, как ни военный министр, мог свернуть эту гору? Немецкому школьному учителю следовало противопоставить преподавателей-офицеров, ведь наша армия — это как остров в океане кондовой Руси.

Все это я объяснил подробно, Дмитрий Алексеевич придерживался того же мнения. Пусть мир не знал подобной социальной модернизации, но ведь не боги же горшки обжигают? Миллионы солдат, возвращаясь после службы в свои деревни, принесут знания, ростки патриотизма и незашоренный взгляд. Должны принести, если их правильно обучить.

Чай уже давно остыл, а я все больше воодушевлялся:

— Следующий шаг после появления инициативного и грамотного солдата это повышение роли унтеров, превращение их из помощника офицера в костяк армии.

Министр вскинулся — слишком крамольная мысль, пока господствовала идея, что Русская армия стояла и будет стоять на плечах офицерского корпуса.

— Не наш путь, Мишель. Это у англичан офицеры в ротах служат для украшения, а управление должны тянуть сержанты. Тебя не поймут-с!

— Не поймут? Да вспомните войну! Сколько в первые минуты боя гибло офицеров! Что тогда случалось с ротами? Они замирали или откатывались назад. Жизненно важно, чтобы унтеры могли в любую минуту принять командование. Но такое возможно, лишь когда офицер перестанет смотреть на своих подчиненных как на бессловесную скотинку. Вот почему я со всей душой готов поддержать конституционные проекты Лорис-Меликова…

— И создать собственную партию, — подхватил мою мысль Милюков. — Не политическую, но самостоятельную и самую сильную. Ту, которая сможет противостоять анархии. Слышал, что нигилисты пытались проповедовать свои идеи в войсках даже на передовой?

Меня это настолько выбило из колеи, что я не успел сказать, что хотел:

— Неужели все так запущено? Как же не ко времени эта отрицательная сила, способная отвлечь нас от главного! Я настолько ею обеспокоен, что готов даже вступить в переговоры с вожаками, засевшими за границей. Например, с Лавровым. Неужели они не поймут, что мы на пороге страшных событий?

Милютин не подал вида, что мои слова его возмутили или обрадовали:

— Питаю надежду, что Лорис-Меликов знает, что делает, что он найдет лекарство от революционной заразы.

Ага, Дмитрий Алексеевич намекнул мне, что видит в «диктаторе сердца» ситуативного союзника, поддержать которого в наших интересах. Поддержать, но не слиться в объятиях.

Под большим секретом — отчасти из благодарности за интимно-доверительное общение — рассказал Милютину о своей беседе с компанией Победоносцева:

— У нас есть и другая опасность. Куда более страшная, чем нигилистическая агитация в войсках!

Дядя Вася мне сообщил, что из идеи «Священной дружины» родится фарс, но я так не думал. И министр понял мою обеспокоенность — тысячи офицеров могли примкнуть к заговорщикам во имя спасения царской семьи. Во что это может вылиться? В раскол офицерского корпуса?

Никогда я не видел Милютина таким растерянным. Мое сообщение повергло его в шок. Как воспрепятствовать, если на стороне «Добровольной охраны» великие князья?

— Это же катастрофа! — твердил он, разглаживая несуществующую скатерть ладонями, — Катастрофа! Нет, тут есть лишь один рецепт. Тебе, Михаил Дмитриевич, надлежит вернуться из Ахал-теке победителем, на белом коне! Твой моральный авторитет, и без того высокий, взовьется до небес. Твое слово офицерскому корпусу, напоминание ему о присяге, возможно, избавит нас от раскола.

— Все равно найдутся глупцы, которых обманет громкая фраза Победоносцева.

— Это да. Не думал я, что до такого дойдет. Страшно представить: нас в любую минуту может ожидать военный переворот, если сидеть сложа руки, — поник головой министр. — Но предупрежден, значит вооружен. Я твой должник, Михаил Дмитриевич. Чем отблагодарить?

— Разделить со мной уверенность в неотвратимости войны с Германией!

— Мое положение министра не позволяет мне говорить об этом во всеуслышание, — развел руками Милютин.

— Но вы, ваше сиятельство, на своем посту можете кое-что сделать преважнейшее.

— Что же? Принять на вооружение не существующее еще оружие?

— Нет, об этом пока рано. Зато можно начать широкое и срочное строительство железных дорог в западных областях.

— А время? Конкурс, недобросовестные частные компании?

— Все проще, есть железнодорожные команды, показавшие себя на высоте во время турецкой войны*. Отчего бы не развернуть их в полки и не возложить обязанность развивать сеть дорог в Минском и Варшавском военных округах? Под предлогом строительства подъездных путей к крепостям на границе.

Железнодорожные команды возвели дороги Бендеры-Галац, Фратеши-Зимница и др., включая десятки мостов.

— Да ты сегодня, генерал, просто брызжешь идеями.

— И докладами! — усмехнулся я, вручая министру еще несколько папок, над которыми ночами корпели с Дядей Вася во время отпуска и позже, в Петербурге.

— Изучу внимательнейшим образом, — заверил меня Милютин. — А ты сосредоточься на подготовке к ахалтекинской экспедиции. Сам понимаешь, какие ставки стоят на кону!

Ставки действительно высочайшие, я это хорошо понимал. При этом в нашем разговоре не прозвучал еще один момент: я считал будущую операцию в Средней Азии также способом воздействия на англичан. Не только напугать их нашими победами на юге, но и создать предпосылки для свободных действий в Европе или у стен Константинополя, чтобы не повторилась история с броненосцами в Мраморном море (Дядя Вася по последнему пункту все время ругался, считая, что я гонюсь за двумя зайцами). Островитян не могло оставить безучастными наше продвижение к границам Афганистана. Уже более полувека руководство Ост-Индской компании вопило с трибуны Парламента и со страниц газет: русские идут! В результате противостояние с бриттами превратилось в Большую игру — в скрытую от глаз шпионско-дипломатическую конфронтацию. Перед Крымской войной Лондон засылал своих агентов на Кавказ — все для того, чтобы держать нас подальше от границ Индии. Мы действовали в Персии вплоть до стен Герата*, отправляли шпионов в Калькутту и другие города. Нас даже подозревали — увы, совершенно беспочвенно — в организации восстания сипаев в Индии. Я всегда считал, что Петербург тогда упустил свой шанс отомстить Джону Булю за Севастополь.

Герат был яблоком раздора между Персией и Афганистаном весь XIX век. В 1837−38 гг. город осаждала персидская армия, в которой находились русские офицеры, а обороной командовал англичанин

Действовали наши миссии и в Афганистане. Очередная, Столетовская, спровоцировала вторую англо-афганскую войну — куда более успешную для Британии, чем первая. Боевые действия были в разгаре, но виктория благоволила королеве Виктории — ее войска побеждали. Вопрос лишь в том, сумеют ли британцы удержаться в этой несчастливой для них стране. И как бы нам не столкнуться с ними, когда из Геок-тепе я двинусь на Мерв, к самой границе. Да, я намеревался выжать максимум из своего похода.

Поэтому выбор полковника Гродекова в качестве начальника штаба более чем обоснован. Этот выдающийся офицер прошел Хивинскую экспедицию со мной в отряде Ломакина, а позже отличился, совершив беспрецедентный конный поход через северный Афганистан и северо-восточную Персию в сопровождении всего двух джигитов. Он очень хорошо знал обстановку, а пустыню — как свои пять пальцев. И полностью разделял мое мнение, что Ломакин чудовищно переоценил свои силы. Кто-кто, а Гродеков отлично знал, что война в Закаспийском крае требует скрупулезнейшей подготовки.

— Пусть над нами станут смеяться и корить, что мы действовали как из-под лампы, слишком по-книжному. Плевать! Не уронить славы русского оружия — вот наша цель, Николай Иванович! И обойтись малыми жертвами! Наш солдат должен быть напоен, накормлен и не утомлен переходами.

— Михаил Димитриевич, о вашей заботе легенды ходят! Говорят, вы обмундировывали и питали солдат из собственных средств.

— Хммм… Было такое. Помощника хорошего нашел. Я вот что вам скажу: трус-интендант — то не беда, куда хуже интендант-вор. Вывод?

— Найти самых надежных. И побольше верблюдов!

— Верно! Но этого мало!

— А что ж еще!

— Мы построим через пустыню железную дорогу!

Гродеков обомлел. Решил, что шучу? Нет, я не случайно проталкивал через Милютина идею создания железнодорожных войск и готовился реализовать ее на практике, даже поступившись собственными интересами. Для прииска Мурун-тау была задумана ветка до Петро-Александровска, оттуда по Аму-Дарье уже ходили пароходы, и могла получится отличная связка с Ташкентом, Бухарой (через Чарджуй) и тамошними мастерскими. Но главное — с северным берегом Арала, куда можно доставлять из Оренбурга те же мельницы для дробления породы, бочки для цинкового щелочения, рабочих… И тем же путем вывозить через гораздо более безопасные места добытое золото…

Но туркменский поход важнее! Свою чугунку мы еще построим!

— В Красноводск, Николай Иванович, уже прибыли заказанные мною материалы для другой дороги. Отдам их начальнику путей сообщений в Закаспийском крае.

— На должность назначен генерал Анненков, — поморщился полковник.

— Какая-то трудность?

— Он слишком уважает деньги*. Как бы не нажить с ним проблем.

М. Н. Анненков покончил жизнь самоубийством в 1899 г. после вскрытых Куропаткиным злоупотреблений.

Едва не застонал: дураки и дороги — две русские беды, когда к ним добавляется вор, жди беды в кубе!

— Дорогой мой, на вас вся надежда. Немедленно отправляйтесь в Красноводск и берите всю подготовку под личный присмотр. Анненкову же передайте от меня на словах, что пустыня большая, всех примет. Думаю, он поймет.

Гродеков хищно улыбнулся, в его глазах зажегся злой огонек, будто он уже прикидывал, кто упокоит вороватого генерала и как это обставить. Незаменимый человек!

— А вы, Михаил Дмитриевич? Вы разве не поедете?

Этот вопрос вызвал у меня стон отчаяния. Сердце мое уже там — в пустыне, но мне дорога лежала совсем в другую сторону. В Сараево. На коронацию князя Александра. Ужасно не ко времени, но если посмотреть под другим углом — полная легитимизация моих действий в Боснии и увесистая оплеуха негодяям из Вены! И, возможно, встреча на обратном пути со Стасси. Она наверняка в Италии, все рядышком, если двигаться морем.

Строительство Закаспийской железной дороги