Белый генерал. Большой концерт

Глава 7 Белое солнце Мурун-Тау

Пустыню в разных направлениях пересекали несколько дорог — протоптанных за века тысячами верблюдов и лошадей широких троп, вьющихся между высокими песчаными буграми. На одну из них и наткнулся разъезд и не просто наткнулся, но обнаружил следы недавнего боя или, правильнее сказать, резни. Не повезло какому-то каравану: все обозримое пространство было завалено тушами убитых верблюдов и лошадей, осколками фарфоровой посуды, порванными турсуками для перевозки воды, разбитыми котлами. И сотней человеческих тел в халатах и чалмах — разбойники пленных не брали. Ветер играл, как со снежинками, клочками хлопка из растрепанных тюков. Картина, достойная кисти Верещагина, — этакая печальная повседневность пустыни.

— Лихой народец тут промышляет, — спокойно констатировал Мушкетов.

Ему к таким встречам не привыкать, он Кызыл-Кумы успел облазить во время своих экспедиций.

— Большой отряд на караван налетел, — я привстал в стременах, оглядываясь. — Урядник, усильте бдительность.

Миновали страшное место, не задерживаясь, — мертвых похоронит пустыня, стервятники и невидимые в дневной жаре звери. Мы же торопились к пункту назначения, вода была на исходе. По правую руку синели отроги урочища Аристан-бель, где песчаные бури потихоньку стирали усилия Туркестанского отряда, соорудившего там временную крепость во время похода на Хиву. А прямо по курсу высилась длинная гряда, за которой прятались колодцы Мурун и Ак-Кудук. Мы рассчитывали добраться до первого на закате дня.

Немного не рассчитали по времени. Проводник точно вывел нас в нужное место, но стоянку пришлось разбивать при свете звезд. А утром…

Пустынная буря набросилась на нас, как басмачи на караван — внезапно и безжалостно. Два дня она безумствовала без остановки. Завывал ветер, горячий воздух рвал горло, солнце и луна скрылись за желто-серой кисеей, надрывались в крике верблюды, поминутно жалобно плакали лошади, песок летал повсюду, от него негде было укрыться, ни прилечь, ни заснуть, он проникал везде — в бьющуюся птицей палатку, постель, одежду, даже в мои несчастные щекобарды. Про глаза и говорить не хочется, им крепко досталось. Огня не разведешь, питались всухомятку, хотя ничто в рот не лезло.

На третий день буря утихла, умчавшись в сторону Хивы. Обеспамятные измученные люди вяло возились в лагере, приводили его в порядок, еле-еле передвигая ногами. Но верблюды уже невозмутимо жевали занесенные ветром колючки, а лошади ржали, требуя водопоя.

Стихия изменила все вокруг, обнажив во впадинах скальные породы и образовав новые песчаные наносы. Крутой серо-черный склон цепи Мурун смотрел на северо-восток.

— Нужно стоянку ближе к горам сместить, хоть какая-то защита, — вытряхивал я песок из волос и складок одежды.

— Нельзя от колодца удаляться, ваше превосходительство, — как самый опытный в этих краях, Мушкетов не замедлил с возражениями. — Да и вряд ли буря повториться, уж поверьте мне.

— Только на вас и надеюсь, Иван Федорович. Кто, как не вы, найдет здесь золото?

— Михаил Дмитриевич, дорогой! Ну какое золото в Туркестане, Бог с вами⁈ Я обследовал вершину цепи Шейх-Джали, Казган-тау, где много старинных выработок, и совершенно непонятно, какое рудное вещество там преследовалось. В отвалах одна медная зелень, не намека ни на серебро, ни на золотые жилы. Одни легенды о богатой добыче. Будь в ханстве золото, разве ж тогда хивинцы вывозили бы наши монеты? С риском, всеми правдами-неправдами, вопреки правительственному запрету?

— Но ваша же брошюра семилетней давности именуется «О месторождениях золота и других полезных ископаемых в Туркестанском крае», не так ли?

— Да именоваться она могла как угодно, а сказано в ней, что россыпей, пригодных для серьезной разработки, нет!

— Ну так мы не россыпи искать будем.

Иван Васильевич скептически хмыкнул, но к подготовке отнесся со всей серьезностью. Чего нельзя сказать об его тезке — Иван Федорович, услышав о бесперспективности поисков, словно иссяк и занимался боле своими записями, почти не участвуя в работе экспедиции.

В сопровождении пятерых казаков и с самой подробной картой, которую нам только удалось найти, я выехал на рекогносцировку. Солнце освещало гребень Мурун-Тау, возвышавшийся саженей на двести над равниной, которая полого понижалась к югу.

— Так, ну-ка дай порулить, — приказал Дядя Вася.

Я наблюдал, как он управляется с компасом и выполняет глазомерную съемку, нанося результаты на кроки — гребень, небольшие холмы и протяженное, но очень невысокое плато. На него-то он и ткнул по окончании своих занятий:

— Вот оно, прямо на макушке искать, чуть ближе к колодцу.

Вы что же, помните настолько точно?

— С войны привычка, если раньше на этом месте не бывал, сразу оцениваю его насчет обороны и подвоза. Где батарею поставить, где пулеметы, где засады и секреты. Кое-что в голове остается, — в его тоне сквозил оттенок гордости.

Дальше потянулись однообразные дни — рабочие под водительством Мушкетова установили привезенные из Петро-Александровска разведочные столбы и отправлялись бить шурфы, Густавсон оставался в лагере и непрерывно стенал, зачем его притащили в это гиблое место. Устроить лабораторию в Оренбурге или, того лучше, в Самаре, возить туда образцы для исследования в покое и неге, а не в этом аду, когда уже в шесть утра солнце жжет даже через палатку так, что вот–вот сваришься заживо… Я пытался деликатно увещевать его, объяснял, что нас поджимает время, оттого и потащил с собой химика, но тщетно. Все изменилось в один миг, когда он попал под горячую руку Дяде Васе, который вдалбливал мне основы огневого поражения. Расчет потребности в силах и средствах, определение вероятности попадания в цель и оценка эффективности ставили меня в тупик, а Дядя Вася буйствовал и обзывал меня бестолочью. Но свое раздражение он излил на пришедшего с жалобами Густавсона:

— Ма-алчать! Вы ученый или где? Если вы такой умный, почему строем не ходите? Почему у Мушкетова камералка в полном порядке, а лабораторная палатка пустая? Марш разворачивать лабораторию! Завтра проверю! Если не будет готово, отправлю обратно! Одного!

Густавсон присел от неожиданности, а я внутренне хихикал — еще бы, он все время имел дело с благовоспитанным мной, а тут такой афронт!

— Я это так не оставлю. Как вы смеете…

— Не сметь мне тут какать и такать! Выпал-нять!

Любопытно, что все жалобы после этого как отрезало, Иван Федорович встрепенулся, как строевой конь, и деятельно взялся за свое хозяйство.

Все понемногу вошло в рабочую колею, часть погонщиков с верблюдами пришлось отправить обратно в Петро-Александровск за новыми припасами, казаки патрулировали окрестность и стерегли лагерь, выпасая параллельно лошадей средь скудных зарослей полыни, Мушкетов пополнял коллекцию минералов (Бог весть, как мы потащим эти ящики обратно!), описывал породы и наносил уйму непонятных значков на карту. Даже взятый с собой фельдшер затеял устраивать ежедневные осмотры.

Закон требовал от нас обозначить место сперва разведочными, а потом заявочными столбами. Что мы и сделали, но сердце не покидала тревога — пойди объясни кочевнику, что это важный межевой знак! Дрова посреди пустыни — редкая ценность, сойдет за великую добычу, а к каждому столбу часового не приставишь. Казаки приглядывали, и именно так обнаружили непрошенных гостей.

В один из дней на гребне появились пять или шесть халатников верхами — то ли туркмены-йомуды, то ли разбойные киргизы, то ли соглядатаи от самого хана Хивы или эмира бухарского, не разобрать. Бараньи папахи и халаты у всех одинаковые, а вот висит ли сбоку сабля, издалека не видать. Казаки без лишних слов отправились проверить, кто там любопытствует, но нашли только следы от копыт — гости предпочли не заводить с ними знакомства.

На следующий день Мушкетов, понукаемый мной, перешел к взрывным работам — обычные шурфы толку не дали. Вот тут-то неожиданно пригодился Густавсон. Он оказался опытным минером, и причина его талантов крылась в многолетней работе с князем Багратионом, не только открывшим способ извлечения золота из руд путём обработки их раствором цианистых щелочей, но и разработавшим электродетонатор для подрыва мин с помощью сухого гальванического элемента. Наш Франкенштейн немало времени провел на взрывных полигонах, и сейчас его опыт весьма пригодился. А мне стало понятно, отчего в его глазах постоянно загорался этакий адский огонек, особенно ярко вспыхивающий, когда раздавался мощный взрыв и в воздух взлетала кварцевая пыль и осколки породы.

Динамит наломал громадные кучи образцов, но Ивана Васильевича заинтересовал только один участок. Породу с него дополнительно раздробили и промыли, бережно собирая воду — ее у нас, несмотря на колодец рядом, не так много.

Вечером он пришел в «штабную» палатку и выложил на стол передо мной несколько кусочков кварца:

— Вы были правы, Михаил Дмитриевич. Это оно.

— Где?

Он подвинул ближе керосиновую лампу, подал мне вынутую из кармана лупу и карандашиком показал, куда смотреть.

Среди черно-серых жилок кварца на свету искрились золотые крупинки.

— Завтра возьмем контрольную пробу. Иван Федорович, заберите у меня шлиховой остаток.

Еще неделя ушла на проверку, перепроверку и оконтуривание месторождения, после чего Мушкетов и Густавсон доложили результаты, поминутно сбиваясь на восторги:

— Залежь крупная, во всяком случае, не кончается на максимальной глубине шурфа, который мы смогли пробить.

— Содержание золота не менее двух, а в среднем порядка пяти-шести золотников на сто пудов, пробность порядка девятисот…

— Способ добычи и очистки я бы рекомендовал определить с учетом пути и времени на поставку необходимых материалов и реактивов…

— Немедленно следует сделать публикацию в «Туркестанских ведомостях» о начале поисковых и разведочных работ на нашем участке, чтобы не попасть под штрафы…

— Господа, — прервал я излияния ученых, — мне срочно нужен список оборудования для строительства рудника. И примерное количество рабочих, горных мастеров и так далее…

— Для этого нам нужен гражданский инженер, — мягко улыбнулся Мушкетов. — И напомню, мы не сможем приступить к добыче без разрешения Горного Совета.

— Будет, все будет. Пока же начинаем так, я завтра же отправлю посыльного в Петро-Александровск.

— Позволю себе посоветовать отправить и в Ташкент, — Мушкетов весь подобрался, — я дам необходимые рекомендации, полагаю, мне не откажут.

— Прекрасно, нам было бы неплохо трассировать будущую железную дорогу до Самарканда…

— Вы настолько уверены в успехе? — широко раскрыл глаза Густавсон.

— Больше, чем уверен. Я знаю, как пройдет Закаспийская чугунка! Хотя… Если рудник заработает в полную силу, мы изменим судьбу Петро-Александровска! Вспомните про Сан-Франциско и Сакраменто, как на них повлияла Калифорнийская золотая лихорадка!

— Старателям здесь делать нечего, — буркнул Густавсон, после чего воздел вверх палец и возгласил, как на лекции: — Извлечение золота, растворенного в кварцевой руде, есть химическое промышленное производство, вооруженное новейшими достижениями научного прогресса!

— Ну так и прекрасно! Меньше разного непотребства, больше грамотно поставленной работы.

Ночью я долго не мог заснуть — стоило смежить глаза, как перед взором в золотом блеске вставали новые пороховые заводы, повторительные винтовки, пулеметы и даже бронированные паровые tractor. В конце концов, усталость взяла свое, и я понемногу провалился в сон.

Ненадолго — из него меня выдернул кошмарный монстр, трясший меня за грудки:

— Михаил Дмитриевич! Михаил Дмитриевич!

Я дернулся за револьвером, но потом сумел опознать нашего Франкенштейна-Густавсона:

— Иван Федорович! Что, черт побери, стряслось? Киргизы напали?

— Нет, нет! Пока нет! — он судорожно размахивал длиннющими руками. — Но у нас золото, к нему нужно приставить охрану!

— Тьфу ты! — в сердцах плюнул я. — Сколько у нас золота?

— Э-э-э… сейчас несколько золотников… но вскоре будет больше!

— Ну вот когда будет, тогда и приходите! А сейчас ступайте спать!

— И примите триста капель эфирной валерьянки! — добавил Дядя Вася.

С утра, с больной головой, я засел за срочные письма.

Первое — в Ташкент, генерал-губернатору Кауфману, моему старому командиру, с нижайшей просьбой принять заявку от «Золотопромышленного Товарищества ген.-лет. Скобелева» на добычу в районе горной цепи Мурун-Тау. Здесь я затруднений не предвидел: с Кауфманом нас связывали теплейшие отношения, а сам он известен как ревнитель развития горного дела в Туркестане и всячески его поощрял. Но соблюсти букву закона мы обязаны.

Второе — в Петербург, великому князю Михаилу Николаевичу с описанием открытия, просьбой о содействии в отводе казенных земель и подтверждением предложения вступить в число пайщиков. Горный Совет так или иначе утвердит заявку в течении года и выдаст разрешение на разработку, но хотелось побыстрее. Тем более, что вместо положенных пяти квадратных верст нам нужно десять. И главнее всего, ожидаемый объем добычи мог привлечь разного рода хищников с берегов Невы, но кто посмеет рыпнуться на любимого брата Императора? Как сказал Дядя Вася, «ты, Миша, конечно, парень со связями, но административный ресурс нам не помешает».

Третье — Секунду Расторгуеву, ждавшему в Ташкенте, с текстом объявления для «Туркестанских ведомостей» и перечнем необходимого оборудования и всего обеспечения будущего рудника, а также с указаниями о найме рабочих и горных специалистов.

Четвертое — старейшинам в Первоначальную, чтобы срочно выслали сюда отряд «уходцев» для охраны (какая жалость, что Дукмасова, произведенного в есаулы, забрали в лейб-гвардию как георгиевского кавалера — он бы мне тут пригодился!).

Пятое — Барановскому в Петербург, с просьбой продать мне для охраны две-три пушки на облегченных горных лафетах, желательно с возможностью перевозки на вьюках.

Хорошо бы еще парочку Дяди Васиных «пулеметов», да где же их взять…

— Где-где, в Караганде! Говорил же тебе, Максима искать и брать за жабры, пока он тепленький!

Но мои мысли от мечтаний о пулеметах вернулись к Барановскому и к нашему разговору на бегу. Тогда, в ресторане Николаевского вокзала, за ухой с рыбными расстегаями я слезно просил его разработать особые меры при испытаниях орудий и снарядов — хватит с нас двух смертей на Охтинском полигоне! И вот теперь я переживал, выполнил ли Владимир Степанович мою просьбу… Известий-то от него нет с самого начала экспедиции, а ну как что нехорошее случилось…

Нет, Бог не попустит! Я перекрестился на маленький походный образок под снисходительное молчание Дяди Васи и запечатал письма.

Плохо, что приходится отправлять так нужных здесь людей, но другого выбора нет, когда еще сюда дотянут телеграф, не говоря уж об эфирной связи, рассказами о которой так поразил меня генерал!

После отбытия двух эстафет с письмами, Густавсон принудил меня разбираться с его нытьем насчет охраны лаборатории и камеральной палатки. В сердцах я чуть было не послал его по матушке, но сдержался и распорядился организовать караул.

Видимо, это и стало моей ошибкой.

Если раньше халатники наблюдали издалека, не проявляя особого интереса, то появление охраны внутри лагеря плюс заявочные столбы, стало знаком «здесь нечто ценное». За следующие дни количество соглядатаев увеличивалось, они ползали за ближайшими барханами, а вскоре один даже пожаловал в лагерь, пригнав небольшую отару на продажу. Якобы из ближайшего киргизского селения Тамды, затерянного в предгорьях в двадцати верстах от нашего бивуака. Торговался он отчаянно, но при этом очень внимательно осматривал палатки и, похоже, пересчитывал людей. Он даже попытался вломиться в камералку, изобразив это недоразумением, но казаки вытолкали его взашей. Хуже всего, что это произошло в мое отсутствие — я вместе с Мушкетовым выехал на осмотр золотоносного плато и упустил возможность допросить «торговца».

Как только мне доложили о визите, я немедленно распорядился укрепить оборону. В палатках, чтобы не было видно снаружи, у внешних стен складывали своего рода редуты из ящиков, мешков и камней, в лагере где возможно рыли окопчики. Часть динамита из запасов Мушкетова мы обратили в бомбы, связав в пачки по три патрона.

По счастью, халатникам потребовалось время, чтобы стянуть свои силы, и мы успели подготовиться к обороне. Битые Туркестаном — нам не пришлось, как под Иканом*, укладывать лошадей вместо бруствера. Когда из-за холма на востоке появился и двинулся в нашу сторону отряд из не менее двухсот сабель, казаки-конвойцы уже лежали на позиции. Рабочие-уходцы тоже взяли винтовки, а их примеру последовали все остальные. Новичков среди нас не было, все хорошо представляли, чем может окончиться столкновение с немирными кочевниками, картина разбитого каравана все еще стояла перед глазами. Один лишь Клавка по своей привычке еще с плевненской осады прятался где-то в глубине лагеря.

Иканское дело — трехдневный бой сотни уральских казаков против 10-тысячного войска кокандцев в 1864 г.

— Эй, урус! — из конной толпы далеко вперед выехал меднолицый киргиз на тонконогом аргамаке и в колпаке с широкими полями. — Я Усман-бек, меня в степи знают! Дай нам воды, и мы уйдем!

— Самим мало, идите к другому колодцу! В урочище Аристан-бель превосходный горный ключ!

Он развернулся и поехал обратно, но как только поравнялся с остальными, поднял коня на дыбы, заставил его крутануться, выхватил саблю, и вся орда с визгом рванулась в нашу сторону.

— Пли!

Дружный залп трех десятков винтовок сбил наглость атакующих только слегка, но дальше пошла частая стрельба вразнобой, и халатники предпочли удрать, оставив пять лошадей и человек семь убитых и раненых.

Они атаковали еще трижды, с разных сторон, подбадривая себя криками и размахивая кривыми саблями, и каждый раз откатывались, уносились прочь от злого лагеря. Убедившись, что нас наскоком не взять, залегли в складках и на верхушках свежих барханов. Под беспощадно жарившим солнцем вступили в перестрелку, пристроив на сошках древние карамультуки и вполне современные «берданки». Но казачий сын Мушкетов оправдал свою фамилию — его винтовка не знала промаха! К моему удивлению, и Густавсон прекрасно обращался с оружием — любил, оказывается, охотиться в родных финских лесах.

Самой тяжелой была последняя в тот день атака на закате, когда они лихим кавалерийским наскоком сумели прорваться к самому лагерю, засыпать нас стрелами и даже поджечь крайнюю палатку, но дело спасли две динамитные бомбы. Одну из них метнул как раз Густавсон, очень точно отмеривший время горения фитиля. Перепуганные взрывами лошади вставали на дыбы, метались и скидывали седоков, дав нам возможность отбиться. Все пространство вокруг лагеря было завалено десятками тел в рваных халатах, кричащими лошадьми и брошенным оружием.

Тогда считать мы стали раны — убито трое, казак, рабочий, словивший лбом стрелу, и лауч-погонщик. Прочие его сотоварищи, похоже, предпочли удрать, и как мы теперь будем выбираться, одному Богу ведомо. Еще у нас десяток раненых, один тяжело — фельдшер сказал, что жить он будет, но скорее всего придется отнять руку. Остальные могли если не стрелять, то заряжать винтовки или подносить патроны, которых мы расстреляли очень много. Если бы с нами были простые рабочие из Красноводска, а не казаки-уходцы, ума не приложу, как бы мы справились.

Ночь прошла в тревожном ожидании, в бессонном бдении, но осаду сняли.

Ненадолго — всего лишь до подхода подкреплений или основных сил, прибывших со стороны Буканских гор. Усман-бек захотел получить всю славу, вот и умылся. Но нам от этого не легче — теперь нападающих, несмотря на их впечатляющие потери, стало раз в пять больше, чем нас.

— Что же, — встал я посреди лагеря, когда вдали начали строиться халатники для последней атаки, — не посрамим русского имени и гордой славы уральского казачества. Вспомним, братцы, Икан!

Дядя Вася тихо молвил:

— Да, Миша, жаль, что все так кончается. Нелепо вышло. Не учли мы чего-то, ну да на миру и смерть красна. Давай, командуй.

Не пришлось. Орда — или как ее там вместо последнего натиска, потрепанная банда? — спешно разворачивала коней и, нахлестывая их что есть силы, кинулась в отступ.

— Чудо, истинно чудо! — пробормотал один из рабочих, истово крестясь двоеперстием.

— Не вставать! Может, уловка! — я-то в чудеса не верил.

Зря засомневался.

Пятьдесят уральских казаков из Петро-Александровска пришли в самое нужное время, появление подкрепления урусов напугало басмачей до животных колик, и они сбежали, зная, как лихо и безжалостно действуют станичники в сабельной атаке. Их сотник молодцевато откозырял мне и подал запечатанный пакет. Отчего-то в сердце кольнула тревога: что если с геоктепинской экспедицией что-то не так?

Сломав сургуч, я вытащил предписание от военного министра: «Его превосходительству генерал-лейтенанту Скобелеву быть в Санкт-Петербурге не позднее 15 августа».

Вот как хочешь, так и выполняй.

Нападение на караван в пустыне