Белый генерал. Большой концерт

Глава 19 Гез-канлы, Кровавые Глаза

Январь. Кара-кумы. Желто-красные пески.

Отчего их туркмены назвали черными? Может, из-за своих мыслей и действий? Ведь текинцы — это бич северной Персии, те, кто своими злыми делами превратил ранее процветавшие провинции в безлюдную пустыню. Волки в высоких бараньих шапках! Настоящие хищники — они так измучили Хорасан, забирая оттуда всех поголовно в рабство, что одно известие о моем походе принесло персам чувство надежды. Ак-паша, этот защитник справедливости, спасет нас от кровожадности северных соседей!

Глядя на длинные стены Геок-тепе, на белый четырехугольник неправильной формы, непонятно почему прозванный Голубым холмом (из-за торчащего по центру рукотворного кургана?), я не мог не думать о том, сколько зла эта неказистая глинобитная крепость, окружавшая немалый временный кишлак из почти десяти тысяч кибиток, принесла народам Средней Азии. Рабовладельцы, людоловы, жестокие насильники и убийцы — вот кто мне противостоял!

Я знал, что они знали, что пощады не будет. Все будет жестко. Очень жестко. Ненависть с обеих сторон достигла предела — выбора нет, только мы или они.

Персы так возбудились, так воспряли духом, что слали караван за караваном с продовольствием для моего отряда, а лично мне — дорогие подарки вроде ковров или оружия в самоцветах. Вот же овцы! Нет, чтобы самим отправить экспедицию на север. Что у них там с армией? Совсем беда?

Ночью шел снег, теперь жара градусов двадцать пять. Жить можно, если бы не грязь и не пули со стен. Раненые копились в лазарете, и ничего тут не поделаешь.

— Маркитанта ранило, Карапета! — послышался чей-то возглас у командирских кибиток. — Где теперь пыжи брать, господа?

Я оглянулся и снова уставился на крепость, едва улыбнувшись. Ох уж эти офицеры, любители перелить за галстук. Пыжами у них прозвана закуска — пустыня кругом, а водка да дурное кахетинское не переводится. Пьют-с!

Мимо под шуршание залетных пуль пронесли на носилках убитого солдата. Траншеи помогали уменьшить потери, но защитники стреляли метко, да и некудышников, способных высунуть голову над бруствером, у нас хватало. К тому же, у текинцев фитильные ружья заменены на вполне современные, как показала разведка. Англичане постарались? Предвижу, будущие ассамблеи нашего генералитета вынесут мне вердикт: легче легкого победить противника с карамультуками или вовсе без оных. И никакой Верещагин, запечатлевший на полотне ход битвы, мне не поможет доказать мелким завистникам, что здесь, под Геок-тепе, состоялось вполне современное сражение. Даже против двух орудий, отнятых у нас в декабре. Текинцы — бойцы отчаянный храбрости, этого у них не отнимешь. И их вождь, Мурад-хан, отменный командир.

Бах!

Крепостная стена окуталась дымом.

Вж-жи… Шлеп!

Из крепости вылетела граната и рухнула поблизости от меня. Рядом с кучкой солдат, раззявивших рты вместо того, чтобы хлопнуться на землю.

— Давай, Шибеник! — дернул я за узду своего белогривого.

Конь наехал на гранату, я задрал ноги повыше.

Грохнуло.

Вонь пороховая, вонь кровавая, вонь из разорванных кишок, особо мерзкая.

Шибеник повалился на бок — еле успел спрыгнуть. У бедного коня брюхо разворотило, зато из солдат никто не пострадал. Безмолвно пялились на меня, очумелые.

— Князь Болконский, етит твою! — ругнулся Дядя Вася.

Ко мне бросились. Принялись охлопывать, щупать.

— А ну прочь! Я вам не баба! Цел я, цел. Но без коня!

— Вашество! Ну как же так? Зачем⁈ — понесся солдатский хор. — Если убьют, кто нас на штурм поведет?

Издалека, с фланга затарахтел гатлинг. Моряки! Притащил с собой несколько картечниц, одолженных у Каспийской флотилии. Показали себя неплохо — конные вылазки текинцев разгоняли на раз-два.

Но пора приступать к решительным действиям, хватит воду в ступе толочь. Подготовительные минные работы дались туркестанской саперной роте нелегко — в жаре и духоте, против которых ручной вентилятор помогал слабо. «Кротам» от меня за стойкость и проявленную храбрость досталось несколько ящиков вина и три тысячи рублей — по сотне на брата. Взрыв пороховых камер намечен на утро Татьяниного дня. Отличная дата для штурма. Студенты будут пить-гулять или снова крамолу разносить, а мы — умирать и побеждать.

Только подземной галереи мне показалось мало, дополнительный фугас вызвались доставить ночью в крепостной ров «охотники». Боготворивший меня юный гардемарин Майер, поручик Остолопов (сподобил же Господь с фамилией!), прибывшие в отряд волонтеры-осетины, для которых я царь, Бог и Ак-паша, победитель гяуров и соратник великого генерала Кундухова, и — неожиданно — граф Орлов-Денисов. Герои! Если у них не выйдет, придется рассчитывать исключительно на орудия.

— На меня надвигается из кустов Фантомас, ну и пусть надвигается — у меня есть фугас… — распевал странную песню Дядя Вася, злой как сто чертей и прячущий скрытую душевную тревогу за исход дела.

Он ничем мне не смог помочь, нет у него опыта штурма таких крепостей с такими средствами, как у меня. Он даже про параллели* не помнил, в чем мне честно признался. Хотя траншеи выкопали по его лекалам, лишь добавив к ним траверсов и четырехугольных укреплений из глины для ночевок тех, кто не дежурил в окопах. И бреш-батареи, от которых пока мало толку — толстая глина стен плохо поддавалась нашим снарядам.

Параллели — линии траншей, закладываемые при осаде все ближе и ближе к крепости.

В ответ на мои скептические замечания на его музыкальные экзерсисы генерал потребовал доступ к телу. Получив, насвистел вслух интересный маршевый мотив, помогая себе ладонью, барабанящей по банкету:

— Так тебе больше нравится?

Я не успел вставить и слова, как ко мне обратился заросший бородой инженер-фортификатор.

— Ваше превосходительство! Я немного увлекаюсь музыкой, разрешите ваш мотив на ноты переложить? По-моему, получится отличный марш, я бы назвал его «Скобелевским».

— Нет-нет, название нужно другое. «Прощание славянки». Вас как кличут?

— Не признали в темноте? Это же я, полковник Кюи!

— Бывает же такое! — удивился генерал, отряхнул руки и вернул мне управление.

— Цезарь Антонович, так и есть, не признал! Забирайте мотив, вам доверяю безоговорочно! — махнул я с барского плеча.

Сумерки упали на траншеи, потом пришла ночь — вязкая мокрая непроглядная темень. Только свист ветра, шум дождя да лай собак из крепости. Лучшее время для диверсии, охотники с фугасом растворились в ночи, покинув третью параллель…

Прежде чем вцепится в крепость, носился как угорелый по степи, делая по сто верст в сутки, под палящим зноем, по пескам и солончакам, вникая в каждую мелочь, исписывал по ночам десятки листов с приказами, распоряжениями и инструкциями при свете свечи, вставленной в бутылку. В конце ноября несколькими партиями-эшелонами стронулись — если бы не железнодорожный подвоз, такая масса войск в безводной пустыне выжить не смогла бы.

Мой отряд наползал на Геок-тепинский оазис, тянувшийся узкой полосой вдоль горного хребта, индийским удавом — медленно, но неотвратимо. Месяц ушел на то, чтобы подобраться к стенам крепости — пустыня не терпит суеты и поспешности.

Сразу вылезла главная проблема — отряд, шесть тысяч человек, был слишком мал для окружения такой большой позиции, как Геок-тепе. Но меня это не остановило. Как и постоянные вылазки неприятеля — многие весьма успешные, как случилось с апшеронцами 28-го декабря, потерявшими не только два орудия, но и знамя. Дядя Вася тогда зло прокомментировал «В армии нет слова 'потерял»!

Немалые силы ушли, чтобы предотвратить уныние среди отряда и приучить к регулярным ночным нападениям, подобрать нужную тактику отражения. Окопы Дяди Васи оказались ловушкой при атаках с холодным оружием в темноте — поиск решения стоил нам немалой крови, оружия и боеприпасов: за каждой неприятельской партией следовали мальчишки-аламанщики, собиравшие трофеи. Приказал укладывать караулы на землю за траншеей, а не расставлять в ней, и это принесло успех — у текинцев сразу увеличились потери, а часть из пришлых, не коренных геоктепинцев, даже покинула крепость и отошла в Мерв, впечатленная принесенными жертвами. Мы продолжали рыть сапы, приближаясь все ближе и ближе к стенам, саперы под землей пробивали минную галерею. И вот настал день штурма…

Мои воспоминания прервал сильный взрыв. Из невидимого в ночной темноте рва сверкнули яркие вспышки, на мгновение озарившие стены, тут же скрывшиеся в пылевой завесе.

— Где командиры охотников? — волновался я, нервно кусая губы.

— Орлов здесь, — раздался громкий уверенный голос вернувшегося графа.

— Остолопов здесь!

— Что с Майером⁈

Гардемарина привели солдаты. Он шатался. Сильная контузия, не успел вовремя убраться.

Я пожал ему руку, глаза юноши ярко сверкнули в отблесках прикрытого фонаря.

— Лучшая награда для меня, ваше превосходительство!

Последствия диверсии выяснились утром — появилась брешь, часть стены обвалилась в ров, взрыв смахнул часть текинцев. Другую брешь, с противоположной стороны, пытались пробить артиллеристы — орудийный гул не умолкал ни на минуту. Но что же с подземной галереей, чего тянут? Ординарцы бегали к минерам, передавая мои приказы поспешать, а тем временем в траншеях собирались колонны для атаки, подносили кривые лестницы, сбитые из подручных материалов. Неподалеку строились люди графа Орлова-Денисова, он снова был впереди — весь по обычаю в новом, нацепивший свежие флигель-адьютантские аксельбанты, словно собрался на бал. Недолго графу красоваться мундиром — все обозримое пространство вокруг крепости взрыто и покрыто грязью.

— Когда же дадут горн? — слышались шепотки из спрятавшихся в траншеях рот.

«Дать горн» — это сигнал к подрыву мины. Мне нетрудно было сообразить, как напряжены все в отряде. и, особенно, саперы, растянувшиеся в цепочку в узкой невысокой дыре подземной галереи. Как они передавали друг другу мешочки с порохом, забивали ими камеры слева и справа у окончания подкопа, потом заколачивали их деревянными щитами и мешками с землей, чтобы направить энергию взрыва в нужную сторону. И спешили, чувствуя мое нетерпение — и нетерпение всего войска, конечно. Оно буквально осязалось вокруг, клубящееся над кепи и фуражками.

Время шло, близился полдень, а минеры все тянули. Вот уже и брешь образовалась после артиллерийского обстрела, над крепостью повис многотысячный хор-плач женских голосов — геоктипинцы понамали, что решительная минута близка…

Я, будто скрученный в тугой узел, пытался всеми силами не выдать свое волнение, держал под контролем руки, чтобы не была видна дрожь пальцев. Как ни старался, меня выдавала мертвенная бледность, залившая лицо — заметил бросаемые на меня украдкой удивленные взгляды и расстроился еще больше.

— Есть сигнал «дать горн»! — примчался возбужденный Кашуба.

Он имел неосторожность подъехать с внешней стороны первой параллели. Когда спешился, повернулся к крепости в момент громкого взрыва в подземной галерее, и пуля, пущенная со стены, ударила его в грудь. Молодой офицер покачнулся, начал оседать.

Я, позабыв обо всем на свете, бросился к нему, подхватил:

— Ваня! Ванечка! Куда?

Прямо под ключицей красовалась черная дыра.

«Только не сердце, только не сердце!»

Кашуба оперся рукой о землю, а затем утвердился на ногах, с застенчивой улыбкой долго расстегивал шинель и теплый вязаный жилет…

— Бог спас! — показал мне образок Ваня.

Я прижал его к себе, отметив, что начальники колонн начали штурм без моей команды — она и не требовалась, взрыв — вот сигнал, так было оговорено диспозицией. Ее, отпечатанную на литографе, я приказал раздать еще вчера вечером.

Под звуки марша главная колонна Куропаткина и отвлекающая Козелкова двинулись к брешам. В голову второй встал 4-й батальон апшеронцев, дабы заслужить царское прощение за потерю знамени. Под бой барабанов стройными рядами подходили резервы.

Штурм!

Как много в этом слове, перефразируя поэта, для сердца воина слилось.

Штурм — это квинтэссенция всех предыдущих усилий, всех долгих дней подготовки, переброски с побережья почти восьмисот тысяч пудов грузов, защиты их от нападений неприятельских партий, моих бессонных ночей, сотен исписанных бумаг, десятков прочитанных военных книг по искусству осады, бессчетных споров с Дядей Васей.

Штурм — это облегчение для солдат, изнуренных долгой осадой, трудными ночевками в юмалайках под моросящим дождем, в ожидании внезапной тревоги. Они идут на него как на праздник, переодевшись в чистое исподнее, с задорным блеском в глазах, с нескрываемым желанием добраться до измучивших их текинцев. Нервы напряжены, душа трепещет в ожидании, что наконец-то все завершится. А останешься жив — тебя ждет особая награда.

Штурм — это моя личная проверка как генерала, мое решающее сражение, от которого зависит успех всей кампании…

Я видел только колонну Козелкова, но что творится у Алексея Николаевича? Хорошая ли брешь ему досталась?

— Ваня! Коль живой, срочно лети обратно, узнай, как дела у Куропаткина.

Ординарец, уже позабывший, что счастливо разминулся со смертью, но держащийся за грудь, кое-как забрался в седло и умчался. Я принялся выглядывать в пороховом дыму, что творится на стенах. Сердце мое кричало: «ты должен быть там, впереди всех», но сознание командующего цепко держало на месте.

Колонне сопутствовал успех, с парапетов уцелевших стен гремело остервенелое «Ура!», к верхушке завала медленно поднималось знамя, несмотря на кинжальный фланговый огонь, шквал камней, которые метали защитники, и потери среди офицеров.

Одним из первых пал храбрейший Орлов — своим блестящим видом он вызвал огонь на себя. Его подстрелили сперва пулей за сто шагов до рва, а через пятьдесят фальконет раздробил ему бедро.

Сражен был и юный Майер выстрелом в лицо — он видел своего убийцу, видел, как он целил, но ничего поделать не мог, пуля ударила в челюсть, кроша зубы, а вышла из подмышки. Он так и не получил свой белый крестик и умер, вспоминая о моем рукопожатии.

Почти все офицеры 4-го батальона выбыли из строя, но натиск апшеронцев был неудержим — они, цепляясь штыками, карабались по обезображенным вчерашним взрывом трупам, по осколкам глыб, по осыпи, спотыкались о раненых товарищей, подскальзывались в черных лужах крови, сшиблись грудь грудью с текинцами, коловшими их пиками и рубившими тяжелыми хорасанскими саблями. Звенела сталь, трещали выстрелы, смолк стук барабана, «Алла!» и «Магома!» звучали все тише, а чаще — «Орудию сюда! Туры давай!», саперы с лихорадочной быстротой пытались пробить дорогу для пушек, санитары как оглашенные бегали с носилками, вынося порубленных и контуженных. На самом гребне, заметный в прорерах порохового дыма, высокий обер-офицер размахивал револьвером и на что-то указал, прежде чем замертво упасть и скатиться в ров — позже выяснилось, что он разглядел возле кибитки Мурад-хана захваченное две недели назад батальонное знамя.

Апшеронцы рыкнули, усилили натиск, бешено заработали штыками и прорвались внутрь крепости, скрылись за гребнем, перезаряжая берданки на ходу.

— Их нужно срочно подкрепить, — закричал я. — 3-й батальон, сам поведу!

— Нет! — вцепился в меня старый подполковник Попов.

Он только что потерял второго сына-офицера, его, тяжело раненого, принесли на носилках, из разбитой камнем головы сочилась кровь. А первый погиб во время рекогносцировки в самом начале осады.

— Нет, господин генерал! Командующий нужен тут. Братцы, за мной!

Резерв ускоренным шагов устремился к крепости, откуда уже доносились перекатные залпы — значит, вышло зацепиться, сбить порядки, отбросить кидавшихся в шашки текинцев. В этом звуке слышалась победа, но все было шатко.

— Окапывайтесь за брешью, пока инженеры не подтянут пушки, — крикнул я в спину старику-подполковнику.

3-й батальон радостно взревел — их товарищи из 4-го отбили свое знамя, передали назад, и сейчас оно закачалось на крепостной стене.

— У Куропаткина брешь на другой стороне саженей двадцать — минеры постарались! Полковник прорвался внутрь крепости, текинцы показали спины! — скороговоркой закричал из седла вернувшийся Кашуба.

Белый как снег, с растрепанными волосами, в распахнутой на груди шинели, потерявший где-то фуражку, он еле держался в седле.

— Третья колонна закрепилась на стене, воспользовавшись лестницами и растерянностью врага. Это успех! — прискакал другой ординарец.

— Все конницу на противоположную сторону! — моментально сообразил я. — Передать в крепость: не окапываться, а двигаться к северным воротам. Выгонять защитников наружу. Мы их там встретим.

Я вскочил на отличного — и белого! — ахалтекинца, которого точно назову Геок-тепе* — его мне презентовали казаки, отбив в одной из схваток. И без того горячему коню передалось моя жажда боя — изящно вскидывая стройные ноги, он понес меня к эскадронам драгунов, поджидавшим в резерве.

Геок-тепе — самый знаменитый из всех скакунов Скобелева, похоронен в Спасском, чернильница из его копыта хранилась у Верещагина.

Конница — не только регулярная, но и казаки — истомилась в ожидании, прислушиваясь, как пехота добывает себе славу и… дуван. О, в рядах уральцев с оренбуржцами только и разговоров, сколько злата и дорогих ковров достанется Иванам.

— Заждались, братцы? — крикнул я, потрясая саблей. — Отучим подлецов с русскими шутить?

Конная масса сорвалась с места, огибая по дуге гибнущую крепость. И вскоре нашим глазам открылась пустыня, запруженная удирающими во все лопатки халатниками — многие босиком, без шапок, даже без оружия. Я угадал верно: уверовавшие в неприступность своих стен геоктепинцы пали духом, когда бой переместился внутрь крепости, и, не помышляя о защите семей и имущества, бросились в пустыню ради спасения своих никчемных жизней. Напрасные надежды — пеший конному не соперник! Сложилась та ситуация, когда конница наиболее эффективна, когда эскадрон может свести под корень азиатский тумен.

Пошла рубка!

Пленных мы не брали. Туркменов гнали полтора десятка верст, и вся пустыня вокруг, песчаные бугры и впадины, покрылась тысячами трупов. Даже не мог припомнить, когда в военной истории случалось такое преследование, такая кровавая жатва.

Будто вернулся во времена своей молодости, когда командовал гусарам, и рубил, рубил, рубил. Молодых и старых, вооруженных и безоружных, кричавших «Аман!» и бросавшихся мне навстречу с шашкой в руках, чтобы подороже продать свою жизнь. Только женщины и дети избегали нашей ярости, только им выпало разминуться с разящей сталью.

Уже рука не поднималась от усталости, уже хрипели загнанные кони, а погоня все длилась и длилась.

Вдруг под ноги моего Геок-тепе бросилась маленькая девочка, я с трудом его осадил, перевел дух, жадно хватая губами влажный воздух. Перед глазами еще мелькали спины в халатах, бритые затылки, к котором тянулась сабля, кровавая пелена перед глазами не желала исчезать.

— Ребенок, Миша! Очнись! — взревел Дядя Вася.

Я и сам видел, кто передо мной. Горячка боя с неохотой, но отступала. Огляделся вокруг, приходя в себя. Семилетнее дитя с грязным личиком, с огромными глазищами, в которых плескался ужас — а вокруг царство смерти. Не место для ребенка!

— Иди ко мне! Не бойся! — сказал я с лаской в голосе и, убрав окровавленную саблю в ножны, протянул подрагивающие, отяжелевшие от рубки руки.

Девочка доверчиво подала свои. Я усадил ее перед собой и поскакал обратно в лагерь. Мучительно пытался сообразить, куда ее пристроить. Отдать Клавке?

— Да он в крепость сдернет, чтоб пограбить, — предостерг Дядя Вася. — Давай в госпиталь!

Точно! К сестрам милосердия!

Я домчался до лагеря, и, на счастье, первой увидел дочку Милютина, она мыла руки около палатки Красного Креста.

— Елизавета Дмитриевна! Бог мне вас послал. Вот, аманатку подобрал, выручайте, — взмолился я.

Графиня в белом переднике в пятнах крови, но с безупречной прической укоризненно на меня посмотрела и отчитала:

— Как можно брать детей в заложники⁈ Что за варварство!

— Я же пошутил! — растерялся. — Заберите ребенка, у меня дел по горло.

— Ох уж эти генералы! — фыркнула Милютина и позвала к себе девочку.

Та спокойно далась в руки.

— Вот спасибо, выручили!

Елизавета Дмитриевна тут же запричитала:

— Ах ты ж, моя бедняжка! Какая ты красоточка-смуглянка! Вот сейчас мы тебя умоем! Вот сейчас обласкаем! Вот сейчас переоденем! Как же мне тебя назвать?

Мысленно ухмыльнулся от женского сюсюканья, столь странного рядом с палаткой, из которой доносились стоны раненых, да еще на фоне не стихавшей за стенами ружейной трескотни.

— Назовите Татьяной* в честь знаменательного дня, и отчество мое дайте.

Впоследствии Татьяна Михайловна Текинская воспитывалась в Москве, в дворянской семье.

— Михаил Дмитриевич! — подъехал Гродеков. — Разрешите поздравить: крепость наша!

Я радостно вскрикнул:

— Благодарю, генерал, и поздравляю! Царский штандарт — внутрь стен!

Большой конной группой, сопровождая заменщика, мы двинулись к бреши, сквозь которую саперы пробили подобие тропинки — по ней внутрь Геок-тепе втащили пушки, чтобы попотчевать туркменов картечным виноградом. Я ожидал увидеть гораздо большие разрушения, также вопреки нашим догадкам внутри не сыскалось никаких укреплений. Огромная плоская площадка была плотно заставлена туркменскими круглыми юртами, а между ними извивались узкие тропинки, местами перекрытые землянками.

Тысячи юрт — здесь собралось все население оазиса, за исключением жителей Асхабада. И вся эта толпа — мужчины, женщины, старики, дети, свободные и персы-рабы — очутились в эпицентре жаркого сражения, в западне, из которой невозможно выбраться, рискнувшие сбежать в пустыню станут добычей стервятников. Трупы валялись повсюду, и их число продолжало расти — солдаты добивали укрывшихся текинцев, многие из которых — мускулистые, стройные, похожие на кавказцев красавцы — сопротивлялись до последнего. Отбивались чем угодно — я заметил в руке одного воина, убитого выстрелом в упор, палку с примотанными ножницами для стрижки овец. Какая жалость, что такие отличные бойцы вздумали противиться тяжелой поступи цивилизации! Тем хуже для них, пленных мы не брали, из мужского населения Геок-тепе в живых оставались лишь рабы, которых определяли по кандалам на ногах.

Картина множества смертей не трогала мое сердце — оно, зачерствевшее на войнах в Европе, Азии, на Балканах, не забилось сильнее, нет. Но вид тысяч женщин с детьми на руках, в истерзанных платьях, с окровавленными ранами на телах, метавшихся в поисках спасения, привел меня в замешательство.

Ко мне бросились, охрана не справилась. Меня хватали за стремя, за ногу, целовали ее:

— Аман-ага! Аман-ага! — взывали ко мне со всех сторон женские рыдающие голоса.

Кругом все перемешалось — солдаты, шлепая сапогами по лужам крови, рыскали по крепости, уже приглядывая, чем поживиться или кому отомстить за погибшего друга. Вразнобой звучали выстрелы, мычал скот, заполошно кудахтали куры, дымились кибитки, подожженные или выстрелами, или мародерами, и над всей этой какофонией звучал несмолкаемые громкие женские стенания. И трупы, трупы — тысячи трупов тех, кто удумал сопротивляться русскому оружию!

— Войсковой старшина Верещагин! — окликнул я своего товарища. — Помнится, обещал назначить вас комендантом Геок-тепе. Приступайте!

Наш славный художник растерялся, схватился за газыри на груди:

— Солдаты барантовать* уже начали, сложно остановить. А женщины? Куда их девать? Выгнать из крепости? Насилия не потерплю, но не приставлять же к ним караулы!

Баранта — кочевой обычай, угон скота как месть за обиду или в возмещение ущерба, а также захваченный скот. В широком смысле — грабеж.

— А что с ценностями? Вы представляете, ваше превосходительство, сколько тут собрано добра⁈ — вмешался в разговор Гродеков. — Туркменки обожают золотые и серебряные украшения, их мужья украшают коней, как невест. Что тут начнется, когда это сообразят солдатики? Тут же миллионы закопаны. Про казаков вообще молчу…

Верещагин и Гродеков не ошибались: пока робко, с оглядкой, но солдаты уже шуровали в кибитках в поисках съестного и кухонных приспособ, резали баранов, сворачивали шеи курам. Если пустить на самотек, быстро начнется анархия, самовольное «хождение за зипунами». И прощай, отряд!

В глубине укрепления возвышался большой холм, по соседству с ним виднелось открытое пространство на возвышенности, у подножия которой стояла кала — укрепление из глины.

— На высотку поднять несколько пушек и оборудование гелиографа, — принялся раздавать я указания. — Назначить команды для захоронения трупов, а также для сбора оружия и провианта. Всех женщин с детьми — вот на тот холм, что рядом со старой крепостью. Офицерам наказать, чтоб берегли пуще глаза, насильников сразу под суд. А что касается ценностей…

Я замолчал, собираясь озвучить непростое решение. Офицеры моей свиты напряженно ждали. Пауза затягивалась.

Собираясь с духом, посмотрел на лица своих боевых товарищей. В них светилась радость от победы и… предвкушение? Или я ошибаюсь?

— Утром, господа, в войсках будет озвучен мой приказ. Отдаю город отряду на разграбление! На три дня!

Каразин Н. Н. «Штурм Геок-Тепе», 1889