Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина

Глава 19. Неожиданная гостья

Эстери Фокс

— Это точно здесь?

Я подняла глаза на здание. Передо мной возвышался «Гранд Лакс», весь в огнях, стекле, позолоте и сиянии, будто не отель, а манифест роскоши. Огромная вывеска переливалась над входом, как надпись на троне для богов. Нет, я, конечно, понимала, что Кассиан Монфлёр не станет останавливаться где-нибудь в дыре на изнанке, но «Гранд Лакс» на площади Золотого Сечения? Видимо, на Цварге инспекторам платят действительно очень хорошие командировочные.

— Да, босс, здесь, — ровно отозвался Глот, припарковавшись у самого входа. — Я только что связывался с Софи, она подтвердила. Номер пятьсот семнадцатый. Кроме того, она сказала, что скинула вам письмом какую-то важную информацию, и просила, чтобы вы посмотрели…

— Мне сейчас не до работы. Потом как-нибудь. — Я отмахнулась и сделала знак рукой, давая понять, что в машине должна быть тишина.

Меня потряхивало от волнения. Я действительно этого хочу? Заявиться к Кассиану Монфлёру и заняться с ним сексом?

«Конечно хочешь, у тебя мужчины не было десять лет… Физическая разрядка всем нужна, особенно в такой момент, когда на тебя столько свалилось», — заявил внутренний голос с характерными интонациями Матильды.

Я спрятала лицо в руки, щёки горели. А что я ему скажу? Что передумала? Как он отнесётся к тому, что я буквально вламываюсь к нему в номер после того, что было утром? Впрочем, есть один способ заставить мужчину не задавать вопросов…

— Глот, не смотри в зеркало заднего вида, пожалуйста.

— Конечно, босс.

Я быстро скинула пальто и принялась расстёгивать пуговки блузки, будучи полностью уверенной в том, что водитель ни за что не станет подсматривать. На меня работало не так много людей, но в Глоте и Роне я не сомневалась ни на секунду. В этом плане Кассиан, одолживший пиджак после посещения завода, чтобы на меня не глазела охрана, мог бы этого и не делать. Даже если бы я вышла абсолютно голой ночью к своим ребятам, их взгляд не опустился бы ниже подбородка. В ином случае они бы не работали на меня.

Закончив с приготовлениями и отложив ненужные детали гардероба, я запахнула пальто, подхватила две вешалки с мужскими пиджаками и решительно вышла из салона флаера.

***

Кассиан Монфлёр

Горячая вода барабанила по плечам, стекая по коже и смывая напряжение прошедшего дня. Завтра я вернусь на Цварг, а здесь всё будет хорошо. У Фокс своя клиника, о нашем разговоре с Зерраксом она даже не узнает, а моя охрана непременно сообщит, если этот урод вновь к ней приблизится. Альфред уже плотно занялся сбором информации и документов по этому типу. Неделя-другая — и можно будет передать дело в тур-ринскую Системную Полицию и как минимум организовать ему проблем, чтобы думать забыл про Эстери…

Фокс.

Я стоял под душем, упёршись руками в кафель, и пытался не думать. Не вспоминать её лицо, её голос, ту проклятую дрожь в теле, когда я прижал её к стене в кабинете. Не вспоминать, как она выгибалась в моих руках, как звучало моё имя, слетевшее с губ на последнем выдохе.

В чёрную дыру всё.

Я политик. Сенатор. Член Аппарата Управления Планетой.

Мой график забит на месяцы вперёд, я умею перекрывать чувства, умею не смотреть в глаза, когда нужно уничтожить человека в совете.

Но не её.

Эстери Фокс была как заноза в нервной системе — сидела глубоко и не думала оттуда вылезать. Неужели она действительно собралась замуж за такого ублюдка, как Хавьер? У него же на морде всё написано…

«Хватит, Кассиан! Прекращай!» — рыкнула на меня совесть.

Усилием воли я переключился на размышления о возможных последствиях лоббирования интересов одной крупной корпорации, документы с которой Гектор усердно подсовывал в последние недели. В тот момент, когда мысли о проклятой эльтонийке наконец покинули разум, я выдохнул, выключил воду и потянулся к полотенцу.

И, конечно, раздался звонок во входную дверь.

— А мне говорили, что «Гранд Лакс» — один из лучших отелей на всём Тур-Рине, — покачал головой своему отражению в зеркале. — Ну и бардак же у них, опять перепутали, в какой номер ужин заказали.

Чертыхаясь под нос, я кое-как завязал полотенце на бёдрах, миновал полумрак номера, бросил взгляд на ещё одно зеркало, теперь уже в прихожей, — и распахнул дверь.

И вот тут моя нервная система дала фатальный сбой.

Королева Тур-Рина. Женщина, которая утром выгнала меня из кабинета, а теперь… стояла у порога моего номера. Малиновые волосы были собраны в безукоризненную укладку, волной ниспадающую на правое плечо. Несколько капель воды застыли в локонах, как россыпь алмазов.

Лицо — серьёзное, кожа чуть бледнее, чем обычно, но от этого ещё более выразительная, а по бета-фону — такая густая смесь эмоций, что в первую минуту я даже не понял её настроения. Она дышала часто, неглубоко, грудь заметно вздымалась под застёгнутым на все пуговицы пальто цвета мокрого асфальта.

Пальто сидело идеально. Как доспех. Подчёркивало прямую, почти военную осанку и ту самую хищную линию бедра, от которой сложно не потерять самообладание.

Мысли в голове сорвались с цепи, сплелись в туго спутанный и не поддающийся логике ком. Как будто кто-то включил режим апокалипсиса и забыл предупредить. Полный сюр.

Зачем она здесь? Как здесь оказалась? Почему выгнала утром, если сейчас пришла сама?

— Добрый ве... — начал я, но она перебила:

— Ваши пиджаки, инспектор.

Я посмотрел на вешалки в её руках. Мои. Действительно мои. Но в её пальцах они выглядели так, будто она приносит не одежду, а приказ о расстреле. При этом резонаторов коснулась такая возбуждающая бета-волна со стороны внезапной гостьи, что я сглотнул и крепче стянул края полотенца.

«Всё-таки ты опьянел, Кассиан. Вон даже резонаторы тебя подводят».

Остро чувствуя, что не могу убрать руки от полотенца, я ухмыльнулся и попытался отшутиться:

— Надеюсь, за доставку не придётся оставлять чаевые?

Уголок её губ чуть дёрнулся — то ли в усмешке, то ли в предупреждении, но глаза не смягчились ни на йоту. Фиалковый взгляд всё ещё был холодным, слишком холодным для женщины, от которой раздавались столь жаркие бета-колебания.

— Сомневаюсь, что у вас хватит на это денег. Пригласите? — ровно произнесла она и шагнула внутрь, не дожидаясь ответа.

Шварх, так всегда.

Эта женщина умела переворачивать роли. Принесла пиджаки — будто курьер, а вошла — как хозяйка. И не глядя на то, что я стоял в одном полотенце, с мокрыми волосами и явно не готовый к визитам, Эстери оглядела номер, оценивающе, придирчиво, и только потом повернулась ко мне:

— Вы сейчас один или ваша спутница где-то рядом?

— Она вернулась на Цварг, — на автомате ответил я.

Я чувствовал, как собственный пульс отбивает марш, как бета-волны скачут на грани возбуждения и спина покрывается испариной — не от душа, а от этой близости.

Эстери Фокс. В моём номере. Поздно вечером.

— Вы пришли лично, чтобы отдать мне пиджаки?

Всё же я умудрился перехватить края полотенца, не позволяя ему предательски развязаться, и принял вешалки одной рукой. Одежда стремительно отправилась на диван. Я же как повернулся к эльтонийке спиной, так и остался стоять. Не из трусости. Из инстинкта выживания. Разговаривать с женщиной, когда в тебе пульсирует жёсткая глухая эрекция — отдельный вид пытки. А разговаривать с такой женщиной… Когда на тебе только полотенце и желание плотностью с урановую плиту — почти смертельно.

— Что-то ещё?

— Да.

В комнате стало так тихо, что я слышал, как капли воды с моих волос срываются на пол. Последовал характерный шорох. Точнее, мне послышался шорох. Это же не могло быть правдой, верно?

— Повернитесь, инспектор Монфлёр. Вы же уже поняли, зачем я здесь.

Голос — низкий, обволакивающий, как горячий туман в камере с влажным паром. Ни малейшей дрожи, ни одного лишнего колебания — будто она предлагает мне кофе, а не...

Я обернулся.

И галактика перестала вращаться.

Тишина между нами была не просто звенящей — она была глубокой, как вакуум в открытом космосе. Там не выживают слабые. И, швархи задери, я внезапно понял: я не хочу выживать! Я хочу утонуть. В этой женщине. Прямо здесь и сейчас.

Её пальто уже лежало на полу.

Она стояла напротив меня, обнажённая, как грех. Нагота, спрятанная в полутенях. Чулки на ногах как вызов всей морали Цварга. Фиалковые глаза, полные осознания, что она может свести меня с ума — и не пощадит. Холодные? О, пики гор, какие угодно, но не холодные! В них полыхал пожар, замаскированный под сдержанность. Я бы выжил в любой войне — но не в этой. Её золотистая кожа — гладкая, как политический обман, и такая же опасная. Шелковистая и желанная. Как релятивистское оружие с режимом соблазна.

Температура в номере мгновенно взлетела до значения, при котором плавятся и тормоза, и мораль. Я сглотнул.

В горле — пепел.

В теле — катастрофа.

Она не говорила ни слова. И не улыбалась. Она просто стояла. Дышала. И смотрела, как я схожу с ума.

Я шагнул к ней. Полотенце соскользнуло с бёдер, и я даже не подумал его ловить.

***Эстери Фокс

Я знала, что он красивый. Это было очевидно даже в строгом белоснежном костюме, даже за деланной язвительностью и сдержанностью. Но в одежде Кассиан Монфлёр был как запретная территория — сверкающий фасад хорошо охраняемого здания, а когда он открыл дверь в одном полотенце…

Каюсь, всё мысли и сомнения вылетели прочь.

Я не сразу осознала, что перестала дышать.

Влажные тёмные пряди спускались ниже плеч. Никогда не видела прежде у мужчин столь длинных волос. Я раньше считала, что длинные волосы идут только женщинам, но было во внешности цварга что-то такое, что я без споров признала: ему идёт. И даже очень. Они стекали чёрными лентами по спине, цеплялись за ключицы и литые грудные мышцы, растворялись в изгибах шеи, как шёлк, разлитый по стали.

Но капли влаги стали отдельным источником пытки. Они призывно блестели на обсидиановых резонаторах, на загорелой лиловой коже; стекали по обнажённому горлу, рёбрам, рельефному животу и впитывались в край махрового полотенца. Я следила за каплями как загипнотизированная, мысленно проводя по тем же маршрутам кончиком языка.

Сжатые челюсти, натянутые жилы на шее.

Это был не просто мужчина. Это был инстинкт. Желание в чистом виде. Та самая форма власти, от которой подгибаются колени — и не потому, что страшно. А потому, что — хочется.

Стоило Кассиану распахнуть дверь, как взгляд сам собой скользнул по идеальной геометрии тела — и увяз. Его тело не было юношеским, отнюдь. Это тело принадлежало зрелому и опытному мужчине. Мощная талия, чуть шире, чем у гибких юнцов, выдавала не самоуверенную браваду, а прожитые годы и дисциплину. Острые выступающие косточки над полотенцем цепляли взгляд не меньше, чем прожигающий взгляд чернильно-тёмных глаз. Под влажной лиловой кожей перекатывались тугие мышцы — не для витрины, а из привычки держать всё под контролем. Широкие, даже безо всякой одежды, плечи. Мощные руки с выступающими венами. А на груди — несколько тонких, почти серебристых шрамов, как строки на древнем пергаменте. По ним, по пропорциям тела и по лёгкой, едва заметной шероховатости кожи было видно: ему уже давно не сорок. И слава звёздам. Это была мощь зрелости. Та особая, опасно брутальная красота, которая приходит лишь с возрастом.

Когда Кассиан повернулся к дивану, чтобы положить пиджаки, я сбросила пальто. Молча. Без слов, как кожу, которая больше не нужна. Ткань с шуршанием упала на пол, обнажив меня целиком, — и что-то в мире дрогнуло.

Он ещё не видел. Но почувствовал.

Его спина — та самая, каменная, уверенная, с крепкими лопатками, будто выточенными, чтобы держать на себе небо, напряглась ещё сильнее. На долю секунды он замер, как зверь, учуявший кровь. Как мужчина, чьё тело раньше разума поняло, что за ним стоит обнажённая женщина.

А затем он обернулся.

И в этот миг пространство между нами сгустилось до состояния плазмы. Электрический хруст разорвал тишину. Воздух стал плотным, как гравитационная плита. В нём уже нельзя было дышать. Можно было только тянуться — к нему, к этому мужчине, к этой тьме глаз, которые смотрели так, что могли расплавить металлы. Невозможное притяжение между двумя телами, которые слишком долго делали вид, что способны держать дистанцию. Между нами пронёсся гул — не звук, а ощущение, как будто внутри запустился межзвёздный двигатель. Обратный отсчёт.

Он шагнул.

Расстояние между нами сократилось до нуля в одно движение. Мир исчез. Осталась только эта точка касания, эта температура, этот голод. Крупные ладони вжались в мои бёдра, точно зная, где искать пульс. Его рот нашёл мой — не чтобы поцеловать. Чтобы забрать. Целиком.

И я позволяла.

С готовностью, с той самой жаждой, что вырастает, когда слишком долго себе отказываешь. С отчаянным безумием и той самой безрассудностью, на которую способна только женщина, стоявшая слишком долго у края и шагнувшая в бездну. Десять лет. Десять долгих лет у меня никого не было…

Кассиан играючи подхватил меня за талию, прижал к чему-то так, что лопатки обожгло прохладой, и принялся неистово целовать. Его язык и губы оставляли на моей груди жаркие метки, а я выгибалась и стонала, не в силах сдерживаться. Он вцепился в мои бёдра, как будто знал, где я трепещу сильнее всего, а в ответ я с силой сжимала его ногами.

Проклятый цварг.

Ну конечно же он знал… Он чувствовал меня каждой клеточкой тела. И делал так, как я хочу.

Внутри всё напряглось до звона, до судорог, до стонов, которые царапали в горло. Он крепко держал меня, как будто боялся выпустить, целовал и пытал губами потяжелевшую грудь, но всё ещё не делал того, что я хотела до ломоты в костях.

Между нашими телами почти не осталось воздуха. Я чувствовала под собой каменную эрекцию, как пульс в венах. Чувствовала жидкий огонь между нами. Как напряжены мышцы его живота. Он был готов. Готов больше, чем кто-либо до него.

И всё же не двигался дальше.

Медленно, мучительно, он скользил губами по моей шее, по ключице, останавливаясь на груди и снова возвращаясь к моему рту, будто задавшись целью попробовать на вкус каждую клеточку моего тела.

И мне хотелось убить его.

За это самодовольство. За контроль. За игру в провокацию, когда во мне уже горела тысяча солнц. Я же ведь пришла к нему обнажённой! Что ещё надо?!

— Ты издеваешься, да? — выдохнула я сквозь дрожь желания и бешенство.

Моя собственная влага стекала по внутренней стороне бёдер.

Кассиан не ответил. Лишь усмехнулся. Его ладонь сжалась на моей талии чуть сильнее. Он скользнул к уху и хрипло прошептал:

— Разве я не делаю всё именно так, как тебе нравится?

Проклятый цварг! Он дразнил!!!

Ну конечно же мне нравилось! Но мне отчаянно требовалось больше. Сейчас. Мне нужен он внутри. Глубоко. Без пощады.

Я провела ногтями по его спине, впилась с силой, способной оставить шрамы, и прорычала в его губы:

— Инспектор Монфлёр, достаточно прелюдий, ещё секунда промедления — я вспомню, где мой скальпель, и начну с ампутации вашего члена.

Он откинул голову, обнажая острый кадык, хохотнул, а в следующий миг — вошёл. Нежданно, жадно, глубоко, словно хотел дотянуться не до тела — до души.

Меня вывернуло изнутри.

Ось мира сместилась.

***Кассиан Монфлёр

Я обхватываю её талию — и всё. Никакой силы воли не хватает, чтобы прекратить её трогать, трогать и трогать… Крышу сносит от одного факта: эта женщина пришла ко мне сама. Добровольно. Эта дикая кошка. Эта хищница изнанки Тур-Рина.

Пальцы сами собой гладят гладкую кожу, а под подушечками вздрагивает мягкий тёплый живот. Внутри всё закручивается в плотный энергетический узел — будто кто-то сжал сверхновую в кулак и сунул мне под рёбра. Роскошные тугие бёдра обхватывают меня крепче, но я лишь получаю изощрённое садомазохистское удовольствие, оттягивая момент слияния. Я исследую это совершенное тело. Выступающий рельеф рёбер. Трепетные руки. Тяжёлую грудь — полную, высокую, созданную, чтобы сбивать рассудок одним прикосновением.

Ни грамма искусственности.

Всё — настоящее.

Не импланты, не пластика, не дизайнерская биоткань. Кто бы мог подумать? Эстери Фокс, хозяйка сети подпольных клиник, Кровавая Тери, ледяная и надменная королева изнанки — настоящая! Это тело женщины, которое можно было бы изучать часами и всё равно не надышаться. У меня было много женщин. Секс всегда для меня был чем-то вроде терапевтического сброса: снять стресс, разрядиться, не перегореть. Подключиться ровно настолько, насколько позволяет статус и природа цварга.

С Фокс мне не хотелось отключаться.

Я хотел тонуть в ней.

Наслаждаться каждым её стоном, каждым вдохом, каждым «ах».

Собственный хребет ломило от напряжения, будто я не мужчина, а перегретый провод, по которому идёт ток с перегрузкой. Пах скрутило спазмом желания. Я на грани — но держусь, потому что в фиалковых глазах читается то же самое: бешеное, горящее, запретное «да», которое хочется урвать зубами.

Я чувствовал себя долбаным наркоманом, который впервые попробовал самый чистый, самый крепкий кайф. Как сумасшедший я проверял языком по ключице и ниже: где на вкус та точка, от которой сводит резонаторы от блаженства? И в тот момент, когда мне почудилось, будто я разгадал Фокс и смог приручить дикую кошку, эльтонийка выгнулась дугой, обожгла спину ногтями и заявила:

— Инспектор Монфлёр, достаточно прелюдий, ещё секунда промедления — я вспомню, где мой скальпель, и начну с ампутации вашего члена.

Стерва!

Я пытался сделать мягче, оттянуть, согреть, но этот грёбаный голос, сорванный на полустоне, врезался в мои резонаторы сильнее, чем любой крик. Одна фраза — и я перестал быть Монфлёром, уважаемым сенатором и опытным политиком. Я стал зверем, которому в кровь впрыснули нечто смертельное.

Эстери.

Невозможная. Желанная до судорог.

Шварх подери, эта женщина была безумием, эрозией, взрывом сверхновой под рёбра!

Я не просто хотел её — я голодал по ней! По ощущениям — всю жизнь. С каждым словом, с каждым взглядом, с каждым напоминанием о её бесподобном теле, восхитительном запахе и сводящим с ума голосе ток пробегал по моей коже.

Я соединил наши тела. Не вошёл — врезался.

Резко. Сильно. До упора.

Без слов. Без пафоса.

Просто взял её, как правду, которую больше нельзя отрицать. Это был вердикт, который принимают единогласно, даже если промолчали. Она задохнулась. Я застонал. И в эту секунду понял, что умер бы, если бы всё это оказалось очередной извращённой игрой и эта фиалковоглазая ведьма оттолкнула меня.

Но она приняла.

Целиком. До дна. До сердца. До сути.

Я вошёл в неё — и взорвался. Жар, рваное дыхание, потемневший взгляд, открытые в немом крике совершенные губы. Я вжался в неё бедрами, стиснул зубы, когда острые ноготки царапнули местечко у основания хвоста, и затем женские руки сжались на моих лопатках. Всё. Предел. Проклятые резонаторы взвыли, как подбитый флаер. Фокс выгнулась под моими ладонями, будто её ударило электричеством от генератора.

И я понял.

Она такая же. Всё это время она была такая же жаждущая и такая же треснувшая изнутри. Я услышал, как она жадно втянула воздух ноздрями, сглотнула и выдохнула не стон, не выдох страсти, похожий на злой рык:

— Наконец-то!

Меня накрыло волной — не оргазма. Жажды.

Дикой. Неутолимой.

Как будто всё, что было до этого, — прелюдия к войне.

Внутри она оказалась тугой, тёплой и дерзкой. Её тело дралось со мной, но я не отступал. Начал двигаться в ней, как по минному полю — аккуратно, точно, жёстко, с нажимом, зная заранее: ошибка — и мы оба взорвёмся ещё раз.

Наши хвосты развязывались и снова связывались в узлы. Фокс цеплялась за меня ногтями, царапала спину, вырывала клочья воздуха из лёгких.

Словно хотела оставить следы.

Словно понимала, что если не оставить — забудется.

Но я не собирался забывать. Я знал — если сейчас соскользну в этот омут до конца, назад пути уже не будет. И пусть.

Чёрт с ним, с Цваргом.

Чёрт с сенатом.

Чёрт с моей карьерой.

Сейчас я был не сенатором. Не мужчиной. Не даже цваргом.

Я был её силой. Жаждой. Импульсом. Ответом на её злость. Реакцией на её боль. Я просто принадлежал этой невозможной эльтонийке с гривой цвета пылающего заката, которая не менее неистово пылала в моих руках.

Впервые в жизни я осознал, как же был бесконечно наивен, когда считал, что во время проникновения женщина принадлежит мне. С Эстери всё было вверх дном, и даже в этих тугих толчках я чувствовал, как с каждым движением я всё больше и больше становлюсь её. Я пропитываюсь её желанием, её ароматом кожи, её эмоциями. Я всё больше и больше в ней растворяюсь.

Каждый мой толчок встречала с рывком таза. Как будто хотела поглотить меня глубже. Как будто уже было мало. И это «мало» стало моим наркотиком. И при каждом новом вливании не умирал — а рождался. Именно от неё. От этой чёртовой Эстери Фокс, которая не стонала — а требовала. Не позволяла — а брала сама. Не принадлежала — а ставила. И я, шварх возьми, не сопротивлялся.

Я входил и выходил, уже не чувствуя разницы, где заканчиваюсь я и начинается она. Границ не существовало. Фокс была всюду: под кожей, в горле, в нервной системе, в каждой моей дрожащей мышце. В горле — как жажда. В лёгких — как яд. В крови — как единственный нужный наркотик.

Я трахал её — да, грубо, с нажимом, с жаждой, но не для того, чтобы унизить. А чтобы выжить. Она разрывала мою спину до мяса, срывала голос в раскалённый воздух номера, только сейчас позволив себе быть собой — не хирургом, не матерью, не неприступной бизнес-леди, которую все боятся.

Просто женщиной, которая имеет право хотеть. И умеет брать.

Её губы метались — то ловили мои, то срывались в хрип, дрожали от выдохов, а между поцелуями она хрипела не слова — мольбы:

«Не уходи».

«Не останавливайся».

«Ещё».

Это был не секс.

Это была капитуляция без условий с обеих сторон.

В какой-то момент она перестала двигаться — просто выгнулась, стиснув мои бёдра ногами, словно держалась за край Вселенной, чтобы не сорваться.

Я почувствовал.

И замер.

Наблюдал, как она ломается, ломает меня и взрывается. С её губ сорвался такой крик, что в ушах зазвенело.

Не визг. Не стоны.

Что-то первобытное. Настоящее.

Её тело сотрясалось в конвульсиях, и я обнял её, прижал к себе и совершенно неожиданно сорвался сам. Я не кричал — я рычал, стиснув зубы, вцепившись в её бёдра так, что мог оставить синяки.

Пульс в висках гремел как боевой барабан.

Меня выбросило, разнесло, смело с лица реальности.

Я умер и родился заново.

В ней. От неё. Ради неё.

Ноги подкосились. Мы оба рухнули на ковёр, переплетённые, захлебнувшиеся в собственном дыхании. Сердце хотело выпрыгнуть из тела. Я лежал, не в силах пошевелиться. Грудная клетка трещала от боли, сладкой, как передоз удовольствия. Лёгкие не вмещали воздух. Казалось, я выдохнул через них всю свою жизнь. Всё, что держал под контролем. И теперь внутри — пусто. Тихо. Только жар.

Но недолго.

Эстери минуту или две, тяжело дыша, лежала рядом, а затем её нога перышком перекинулась через мою талию. Шёлковый чулок прошелестел по коже, как выстрел в уже пылающее нутро. Внутри вновь всё скрутило. Я дёрнулся как от удара током и приоткрыл глаза.

Эстери посмотрела на меня. Фиалковые глаза. Глубокие. Сияющие огнём победы и дьявольского предвкушения. Уголок её губ поплыл в ленивой, опасной и совершенно неприличной улыбке.

— Это была только разминка, ночь ещё впереди. Надеюсь, вы выносливый, инспектор. Ну или в следующий раз дважды подумаете, прежде чем одолжить женщине свой пиджак.

И мне показалось, что ниже пояса не просто наполняется — всё мгновенно взрывается от этого обещания.

Шварх… Кажется, я пропал.

Ну что за женщина!