Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина

Глава 13. Лифт

Кассиан Монфлёр

Эстери Фокс не была бы собой, если бы спустя пять секунд после того, как я спас её из бетонной мясорубки, не набросилась с вопросами:

— Как это понимать, инспектор?! Что вы тут делаете?

— Понятия не имею, — выдохнул я.

После такого марш-броска лёгкие всё ещё горели. Мышечная дрожь в предплечьях, хруст в спине (восемьдесят шесть — это тебе не тридцать, даже если ты цварг) и чёткое осознание, что мне просто повезло оказаться в нужном месте в нужное время. Ну и спортзал тоже сделал своё дело. Без него бы никак.

— Вы следите за мной?!

— Нет, я вообще мимо проходил, — огрызнулся в ответ.

Ну проходил-то действительно мимо. Хотел подслушать из соседнего помещения, вот только когда заметил треснувшее крепление у хреновины размером с аэрокар, тело действовало самостоятельно. Прыжок, толчок — и затащить в лифт неугомонную эльтонийку, зачем-то попёршуюся в шпильках и без каски даже не на стройплощадку, а Вселенная знает на какую помойку… Хотя, конечно, наличие каски ей здоровья сейчас не прибавило бы.

Зачем я рискнул собственной жизнью и спас женщину, которую подозреваю в сокрытии убийства моей сестры? Большой вопрос. К моему интеллекту, разумеется.

— Как мимо? — зашипела леди Фокс и тут же положила руки мне на грудь, отталкивая. — Я, по-вашему, на идиотку похожа, инспектор?!

Увы, на идиотку она не была похожа... Скорее, на крупную дикую кошку, которой по ошибке наступили на хвост. Красивую, однако с когтями, топорщащейся шерстью и шикарной посадкой головы. Но сказать ей правду вслух? Спасибо, обойдусь. Я всё-таки политик. А у политиков с правдой отношения… исключительно по праздникам. И то — через третьи руки.

— Мимо, — повторил я с самым искренним лицом, которое мог только изобразить. — Случайно проходил.

Её глаза прищурились. О да, она не поверила ни на грош.

Но я продолжил:

— Весь мир, знаете ли, вращается не только вокруг вас, госпожа Фокс. У меня здесь задание на проверку мотеля по адресу Кривые Зеркала шестнадцать. Я полдня потратил, чтобы добиться от администрации нужных документов, а когда вышел — сюрприз, — обнаружил знакомых с конгресса амбалов у вашего флаера. Заинтересовался, что забыла сама хозяйка престижной подпольной клиники…

Каюсь, тут я не удержался от того, чтобы обвести взглядом фигуристую собеседницу и явно её неподходящий вид для этого места (шварх, соски Эстери натянули ткань блузы! Зря посмотрел).

— …Хозяйка престижной клиники, — повторил я, сглотнув, — в таком районе. Зашёл, услышал странный шум. Ну и вот… Вы. Балка. Лифт. Считайте, что судьба. Хотя склонен думать, что зря вы решили проверить проводку без профессиональных электриков.

«Врёшь, Кассиан, как дышишь».

Эльтонийка моргнула, гнев в фиалковых глазах сменился растерянностью.

— О-о-о… тогда простите, инспектор. Я не подумала, что у вас есть ещё другие дела, кроме моего.

Ещё пару секунд она рассматривала меня, а затем заправила выбившуюся прядку пылающих, как закат, волос её за ухо, повернулась и принялась ощупывать металлические двери.

— Что вы делаете?

— Ищу выход, разве не видно? — на этот раз огрызнулась собеседница.

— Оставьте. Двери заклинило, а сверху завалило балкой. Даже если откроем, там столько металлолома, что мы не пройдём.

Мысль, что не только двери лифта наша проблема, а также и то, что находится за ними, очевидно, посетила эльтонийку только сейчас. Эстери потянулась к коммуникатору и выругалась:

— Просроченные биоматы! Да чтоб Немелану икалось! Связь не ловит!

— Логично. Мы же ведь, по сути, в стальной клетке под грудой строительного хлама. А кто такой Немелан?

Леди Фокс смерила меня нечитаемым взглядом.

— Неважно. Вас это не касается.

«Стало быть, это кто-то, из-за кого она оказалась здесь», — решил про себя и сделал пометку поискать имя в документах. Всё же редкое.

— А ваши амбалы не будут вас спасать?

— Нет, я приказала им стеречь флаер.

— Ясно. Кнопка вызова помощи тоже не работает.

В ответ на моё сообщение резонаторы полоснуло яркой бета-волной отчаяния. Эстери Фокс даже скрыть своё состояние не попыталась, а потому я не удержался:

— Вы так расстроились, потому что на свидание теперь не успеваете? — бросил я, делая вид, что внимательно изучаю панель аварийной блокировки, хотя на деле просто наблюдал, как эльтонийка кусает пухлые губы, и прислушивался к аромату её бета-волн.

***Эстери Фокс

Связи нет!

Чёрная дыра!

Первым делом я, конечно же, подумала о том, что Лея может не уснуть без меня. Только космос знает, насколько мы застряли в этом лифте с инспектором, когда прилетит хозяин завода и сколько времени ещё придётся потратить, чтобы всё утрясти… На всё про всё может уйти целая ночь, а я Лею так надолго одну ещё никогда не оставляла! Понятно, что Матильда сколько-то побудет с ней, но ведь и у неё есть Корри. Проклятое созвездие, и ведь не предупредить, что со мной всё в порядке…

— Это вы так расстроились, потому что на свидание теперь не успеваете?

Ну почему-у-у?! Почему из всех мужчин в мире я оказалась заперта в крошечном помещении с ним?! С инспектором, который так бесит!

Я вдохнула и выдохнула, призывая себя к спокойствию. Очевидно, этот рогатый понятия не имеет, что такое — нести ответственность за других. У него нет детей, которые могут волноваться и не лечь спать, потому что он не вернётся домой вовремя. Однако сообщать информацию о Лее было не в моих интересах, а потому я натянула на лицо цинично-вежливый оскал и процедила:

— У меня сегодня больше нет свиданий. Предпочитаю всех своих мужчин сортировать по дням недели и не пересекать.

Нет, ну а что? Об эльтонийках слухи ходят разные, да и этот тип уверен, что я только так клиентов набирать и умею. Грех рушить прекрасные стереотипы.

Лицо красавчика-рогатика вытянулось в такую изумлённую физиономию, что, каюсь, мне стало приятно. Как будто кто-то мёд на душу разлил. Но раз уж делать себе приятное, то на полную катушку:

— Я расстроилась исключительно потому, что вы самозаперлись со мной в лифте и ваша пассия теперь обвинит меня в домогательствах к вашей нежной тушке. Да ещё наверняка и выставит иск за то, что вы девственности со мной лишились…

О том, какие строгие моральные правила на Цварге, я знала не понаслышке. Когда у тебя дочь полуцваргиня, хочешь не хочешь, а изучишь все законы родины её папочки. На любую связь мужчины и женщины до брака на этой планете смотрели с таким осуждением, что впору было ожидать, что за один поцелуй на дом может заявиться делегация сенаторов с публичной поркой.

Кассиан застыл на секунду — воздух в лифте стал гуще от напряжения, а в глазах зажглась чистокровная цваргская ярость. Даже шип на хвосте дёрнулся.

— Вы… — выдавил он, и голос стал ниже, чем обычно, с каким-то угрожающим рычанием. — Не смейте так шутить о вещах, которых вам не понять!

— Ой, простите, — пропела я. — У вас на Цварге, я слышала, даже намёк на физическую близость — уже повод для моральной казни. А если женщина призналась, что ей нравится секс, — её сжигают на костре из контрактов о благочестии, так? Не боитесь, что я вас дискредитирую?

— Хватит. — Он шагнул ближе, и я даже на полшага отступила, уперевшись лопатками в холодный металл: не потому, что испугалась, а потому, что чувствовала, как от него пышет яростью. — То, что у эльтониек запредельный уровень сексуальной безответственности, ещё не значит, что…

— Что женщина не может жить по своим правилам? — перебила я. — Или не может быть хорошим специалистом, руководителем или даже матерью? Что при этом не обязана обслуживать чужой член потому, что так приказало АУЦ[1]? Что может самостоятельно зарабатывать деньги, решать, с кем ей жить или не жить, сходиться и расходиться, если мужчина ей не нравится, а может, если захочет, вообще, прости меня Вселенная, быть одна? Удивительно, да?!

Каюсь, меня понесло. Я ведь понимала, что злю его намеренно.

Но неделя была длинной. Чертовски длинной и полной нервотрёпки. И вымотала меня до скрежета в челюсти. Текучка в «Фокс Клиникс», подарок от Кракена с выгрызенной печенью, бесплодные попытки найти склад, и вишенкой на торте — вопиющее опоздание на встречу Немелана, который, судя по всему, вообще решил не приезжать. Ну и переживания за Лею, конечно. Глобальные. Потому что она — полуцваргиня. С каждым годом внешне она становилась всё меньше «эльтонийкой» и больше «цваргиней». Столько злости и постоянного страха скопилось под кожей, что мне бы медкапсулу с релаксантами, а не разговоры с напыщенным павлином в белом, у которого на лбу написано осуждение.

Кассиан просто оказался в неправильном месте и в неправильное время. Он стал катализатором, спичкой к моему эмоциональному напалму. Может, в другой день мы бы вежливо-напряжённо перекинулись репликами и разошлись. А сейчас — слишком поздно. Меня уже было не остановить.

— Факт первый: ваши женщины обязаны выходить замуж до пятидесяти лет, и это закон планетарного масштаба. Факт второй: возможных мужей цваргине подбирает Планетарная Лаборатория, как племенной кобыле. Факт третий: ваши женщины преимущественно не работают и финансово зависят от мужчин, а где финансовая зависимость — там и прямое подчинение. Факт четвертый: до недавних пор на Цварге даже разводы были запрещены. Теперь их якобы разрешили[2], но АУЦ всякий раз вмешивается в дела пары и решает, достойна женщина развода и другого мужчины или пускай ею пользуется этот. Ах да! Совсем забыла! Факт пятый: цварги имеют резонаторы и могут воздействовать на женщин на бета-уровне, а те, в свою очередь, даже убраться восвояси с планеты не имеют права. Все те девушки, которые не являются добровольными бытовыми проститутками, принудительно становятся зомбированными марионетками-рабынями!

Ноздри инспектора покраснели, на виске часто-часто запульсировала лиловая вена, а губы сжались в упрямую линию. Мужчина передо мной явно был взбешён. Ну конечно же, я затронула его расовую священную гордость!

— Только в вашей извращённой фантазии всё так, как вы описали, леди Фокс, — процедил он, явно с нежеланием назвав меня «леди». Очевидно, фанатичный цваргский этикет, вбиваемый рогатикам с рождения, сыграл свою роль. Вот тут я даже внутренне поаплодировала. — Я уже объяснял вам, что наша раса на грани вымирания, и да, нам приходится идти на определённые меры поддержки рождаемости. Что касается воздействия на бета-уровне — это ваша больная фантазия. На Цварге строго запрещено использовать ментальное влияние на живых разумных существ. Если женщина пожалуется и будет доказано оное, то наказание — астероид!

— Да как же она пожалуется, если ей внушили, что она без ума от этого мужчины?!

— Да никто этой ерундой не занимается!

***

Кассиан Монфлёр

Я стоял вплотную, зачем-то прижимая эльтонийку к стене лифта, и смотрел на неё, как последний проклятый наркоман, не в силах оторваться.

Она была невыносима.

Ни одна женщина так со мной не разговаривала!

Кровь кипела в жилах от резких слов. И хотя в глубине души я был согласен с некоторыми аргументами и тем, что на Цварге уж слишком давно не менялись законы, а основная часть сената — старики с закостенелыми взглядами, но каждое слово Эстери резало как скальпель без наркоза. Возможно, я бы не завёлся так, если бы сам не был сенатором. Ведь я являлся частью системы.

С юных лет я помогал отцу, ходил по коридорам Серебряного Дома[3], вдыхал запах сухих протоколов и железной власти, учился сидеть на совещаниях, не подавая вида, что устал. Я рос с ощущением, что однажды стану сенатором. Что это — моё будущее, моя структура, моё наследие.

Я не писал законы. Но я жил в них.

Каждая фраза критики била не просто по больному, а ниже пояса. Она била в мою суть.

Острая, как осколок, горячая, как передоз адреналина, эта женщина стояла передо мной и сводила с ума. И при всём этом — чёрт возьми, слишком красивая и ароматная в ментальном плане, чтобы продолжать лгать себе, что я пришёл выяснить, с кем она встречается.

«Очнись, Кассиан, это эльтонийка! Все они похотливые беспринципные стервы!» — рявкнул голос в голове, как плеть по загривку. А внутри — каша из ярости, желания и презрения к самому себе. Я снова медленно, до боли в челюсти, обвёл взглядом идеальное тело Эстери Фокс.

Полупрозрачная блуза. Пышная грудь. Дьявольски плавный изгиб бёдер в тугой юбке-карандаше и королевская осанка. Она выглядела так, как не позволила бы себе ни одна леди-цваргиня с претензией на статус, и под моим взглядом Эстери лишь изогнулась ещё сильнее. Ведь она это специально, да? Понимает, как на меня действует, и потому провоцирует ещё больше, да?

Я засунул руки в карманы и демонстративно сделал шаг назад.

— Зато наши женщины не спят без разбору с кем попало.

— К вашему сведению, эльтонийки тоже не спят, — парировала эта особа лёгкого поведения.

На что я лишь фыркнул.

— И именно потому, что вы «не спите без разбору с кем попало», эльтонийки даже отстроили на одном из спутников целый Храм Фортуны. Чтобы женщина могла прийти в любое время и выбрать себе мужчину на ночь.

— Судя по тому, что вы в курсе подробностей функционирования Храма Фортуны, вы знаете о нём не понаслышке, — съязвила Эстери.

Один — один.

Она была права, однажды я заявился туда… Сам не знаю зачем, скорее, из любопытства. На Цварге женщин в разы меньше, чем мужчин, а потому каждый справляется со своими проблемами как может. Обычно я пользовался борделями на Тур-Рине, и этого хватало, а тут — словно космос нашептал — зачем-то полетел в систему Эльтона. Захотелось необычных ощущений, уже толком и не помню, что сподвигло. Лет десять назад было. Та ночь прошла как в тумане, эльтонийки обкурили меня чем-то, а потом ещё и выставили прочь. Но организм остался доволен — это помню отлично.

Воспоминание внезапно отбило желание препираться дальше с Эстери. Я опёрся спиной на противоположную стену лифта, прикрыл глаза и неожиданно для себя поймал ароматную бета-волну эльтонийки, которая вызвала странное чувство дежавю… Обычно у меня очень хорошая память на ментальные отпечатки гуманоидов, но тут я всё никак не мог вспомнить, где уже слышал подобный. Видимо, я очень долго молчал, потому что Эстери внезапно кашлянула и сказала уже совсем с другой интонацией:

— Насчёт вашей пассии, инспектор Монфлёр. Я действительно рассчитываю, что вы ей корректно объясните, почему вечер пятницы провели с другой женщиной, и она не станет мне мстить.

— Что? — Я погрузился в свои мысли так глубоко, что не сразу понял, о чём говорит Эстери. — О чём вы? Да как, по-вашему, Найрисса вообще поймёт, что я был с вами всё это время?

Очевидно, я сказал что-то не то, потому что Эстери выразительно закатила глаза:

— Вы, цварги, так полагаетесь на резонаторы, что не замечаете всего остального. Разумеется, она поймёт. Хотя бы потому, что мы уже достаточно долго находимся в узком пространстве и от вас будет пахнуть другой женщиной. И да, вон мой волос на вашем костюме. — Она указала на рукав. — Видимо, он остался, когда вы схватили меня, чтобы затолкнуть в этот лифт.

Я с удивлением уставился на рукав, ничего не находя.

— Да вот же он. — Фокс шагнула ближе и сняла микроскопический малиновый волосок.

— Хм-м-м… Ясно, спасибо, — пробормотал я и зачем-то добавил: — Но вы неправильно всё поняли, Найрисса была лишь спутницей на конгрессе и не является моей невестой.

— Да? — Изящные тёмно-коричневые с малиновым отливом брови взлетели на лоб. — Инспектор, я вас разочарую, но если я хоть что-либо понимаю в женщинах, а поверьте, я понимаю, то эта девушка спит и видит, как стать вашей женой. Кстати, моё личное мнение: она станет вам отличной супругой.

Ну вот опять.

Только мы с леди Фокс вырулили на более-менее мирную доверительную беседу и я мог бы хотя бы чисто теоретически попытаться втереться в доверие и выяснить информацию по Одри, как она вновь начала меня раздражать. Ну почему мне восемьдесят шесть лет, а рядом с этой женщиной я ощущаю себя незрелым мальчишкой на аттракционе?!

***Эстери Фокс

— Ради всего космоса, леди Фокс! — воскликнул инспектор. — Откуда вообще такая чушь пришла вам в голову?

— Чушь? — Я выразительно поиграла бровями. — Эта девушка лишь наполовину миттарка, но явно неровно к вам дышит. Она открыто пришла с вами в качестве пары и позиционирует себя как цваргиня. Взять хотя бы стиль одежды…

— Не все разделяют ваше мнение, что жить на Цварге — это самое ужасное, что может случиться с женщиной. Найрисса действительно недавно получила гражданство моей родины, и она этому очень рада.

— Инспектор, поверьте, я видела, как она смотрит на вас. Она имеет на вас планы.

— Да какие планы. — Мужчина поморщился, а я лишь усмехнулась.

«Его Наглейшество» можно смело переименовывать в «Его Наивность» или «Его-я-в-упор-не-вижу-женских-намёков».

— Хотите сказать, что вы сегодня вечером должны были провести время не с ней?

Инспектор хотел возразить, открыл рот и так и замер. Я мысленно кивнула. Ну конечно же, я видела и то, как она смотрела на Монфлёра, а самое главное — то, каким ревнивым взглядом окинула меня тогда на балконе… Запоздало пришло понимание, что за целую неделю я так и не вернула пиджак мужчине. Дырявая моя голова! А он ведь всего лишь инспектор… у него, наверное, костюмов не так много. Надо будет отправить с курьером, как только выберемся из этой коробки.

Переступила с ноги на ногу.

— Ох, я тут вспомнила, что не вернула вам пиджак…

— Забудьте. — Цварг махнул рукой, откинул волосы за спину и внезапно опустился на пол. Похлопал рядом с собой. — Леди Фокс, вы там не устали в своих шпильках? Снимайте, садитесь рядом.

Этот внезапный жест заботы оказался на удивление… приятным. Тёплым, почти домашним, что ли. Как будто на миг он стал не цваргом, не инспектором, не представителем расы, где женские права заканчиваются на пороге роддома, а просто заботливым мужчиной.

Я посмотрела на него внимательнее.

Кассиан выглядел уставшим. В уголках глаз залегли тени, рубашка чуть смята, как после бессонной ночи в кресле, на правой штанине ржавчина от балок — спасая меня, он явно не думал о состоянии своего костюма. Даже хвост, обычно элегантно и угрожающе изогнутый, сейчас валялся ленивой петлёй на полу. Не выспался. Переутомился. Очень знакомое состояние, в котором не хочется держать спину и лицо — только бы присесть на пару минут, никого не видеть и ничего не делать.

Вот, собственно, он и присел. И всё равно я поймала себя на том, что Кассиан Монфлёр чертовски сексуален, даже в таком состоянии свалившись на задницу в этом чёртовом лифте.

— Ну? — Он приподнял вопросительно чёрные брови, посмотрев на меня снизу вверх. — Неужели слухи не врут и Кровавая Тери столь высокомерна, что будет стоять на каблуках всю ночь, лишь бы только не сесть со мной рядом?

Я фыркнула.

Да при чём тут высокомерие? Он же инспектор, а не «крыша изнанки» или влиятельное лицо… Это для высокопоставленных клиентов и тур-ринских деловых партнёров мне нужна маска «Кровавой Тери», для таких, как Кракен… а инспектор что мне сделает? Да ничего. Судя по тому, что он до сих пор не дослужился даже до эмиссара, у него ни денег-то особо нет, ни выгодных связей, а значит, как мужчина он скорее безобиден. Можно побыть и Эстери Фокс, и даже просто девчонкой Тери.

Я бросила взгляд на свои ноги в туфлях и почувствовала, как стопы пульсируют от боли. Подумала — и скинула обувь.

О-о-о! Хорошо-то как! Определённо, это лучшее решение вечера. По интенсивности кайфа — где-то между горячим душем после суток в операционной и чашкой ледяной воды в пустыне.

Медленно опустилась на пол.

— Я же говорил, — улыбнулся инспектор.

— Я ничего не… — начала я и осеклась.

Ну конечно! Он же цварг. Он почувствовал моё облегчение. Ох, Эстери, теряешь хватку, расслабляешься в присутствии цварга… опасно играешь.

Я подтянула ноги, села поудобнее и, не особенно задумываясь, слегка коснулась плеча Кассиана. Не специально — рядом было тепло, а ткань его одежды приятно зашуршала, будто дорогая упаковка. Он не отстранился, не напрягся — даже наоборот, на секунду чуть сильнее подался в мою сторону, словно предоставлял своё тело как опору. Это выбило почву из-под ног — в переносном, но очень ощутимом смысле.

Как бывший хирург, я всегда обращаю внимание на такие мелочи. Профдеформация. Мы обязаны такое замечать. Мы читаем тела, как другие читают отчёты — быстро, точно, до костей и фасций мышц. С колледжа нас учили определять ведущую руку с первого взгляда, замечать, какая нога толчковая, в какую сторону пациент чаще поворачивает шею, как держит чашку или сидит на стуле.

Наблюдать, фиксировать, корректировать. Привычка, вбитая в костный мозг. И потому, когда цварг едва уловимо сдвинулся вбок, чтобы мне было удобнее, мой разум зарегистрировал это как нечто личное. Почти интимное.

Просто инстинкт, да? Но такие жесты говорят больше, чем фразы.

Потому что от Кассиана Монфлёра я ожидала чего угодно — допроса, укола, морализаторства… но не галантности на уровне тела.

Какое-то время мы молчали.

В этой тишине я думала о Лее. О том, что она, наверное, волнуется за меня и пишет очередное сообщение с вопросом, когда я приду домой. Потом — о работе. О расписании сотрудников на завтра, о нулевиках и официальных пациентах, об оборудовании, часть из которого пора отправлять на технический осмотр, и временно брать со склада подменное… На этом месте мысли автоматически скакнули на Немелана, который так и не явился на встречу. Даже не удосужился нормально предупредить. Он что, струсил? Потом — снова клиника. Склад. Печень с клеймом. Доноры. Отчёты…

Я так увлеклась собственными размышлениями, что забыла о том, что нахожусь в замкнутом пространстве с инспектором. А вот он не забыл. Не знаю, сколько прошло времени, но вдруг ни с того ни с сего он спросил — почти шёпотом, почти в пространство, будто просто делился наблюдением:

— Каково это… знать, что делаешь что-то нелегальное, но всё равно продолжать? Не давит, леди Фокс?

Он откинул голову на металлический лист и прикрыл глаза. Чёрные графитовые резонаторы влажно блестели в тусклом свете лифтовой шахты.

Я пожала плечами.

— Мне — нет. Я не делаю ничего плохого.

Видимо, ответ удивил мужчину настолько, что он открыл глаза и внимательно на меня посмотрел:

— Как это «ничего плохого»? Я разбирал ваши дела… Конечно, из того, что я нашёл, там нет никакого совсем уж криминала… но только за последний месяц в «Фокс Клиникс» было сделано три трансплантации. На Тур-Рине это не запрещено, но по меркам моей родины — да и, судя по всему, планет, родом с которых ваши пациентки, — это серьёзное нарушение закона. В то время как цварги всеми силами борются с нелегальной пересадкой органов, вы или ваши сотрудники это практикуете.

При любом другом раскладе я бы не стала продолжать диалог, но впервые инспектор говорил без наезда. Он действительно интересовался. Я потёрла запястья и посмотрела на невольного соседа по «темнице».

— Да, я занимаюсь этим. Но я всегда тщательно изучаю каждый случай. Бывают ситуации, когда консервативное терапевтическое лечение помогает. Иногда, если гуманоид продолжит принимать лекарства, больше шансов, что он умрёт, нежели чем ему сделают трансплантацию.

— Шансов, но не гарантий. Кем вы себя мните, госпожа Эстери? Неужели богиней, которая может решать, кому жить, а кому умирать? — В голосе мужчины слышалась боль. Такая сильная, будто он сам потерял кого-то недавно. — Вы хотя бы представляете, откуда на чёрном рынке берутся донорские органы? Сколько гуманоидов за пределами Федерации похищают ради внутренностей и сколько заказных убийств совершается?! Уж не мне вам рассказывать, что не всё можно вырастить в пробирках или сделать искусственную замену.

— А вы когда-нибудь слышали о дилемме вагонетки?

— Нет. Что это?

— М-м-м… Это классический мысленный эксперимент в этике, который иллюстрирует проблему морального выбора. Его рассказывают всем, кто собирается стать хирургом. — Я задумалась, как бы сформулировать попроще. — Представьте себе, что по рельсам несётся неуправляемая вагонетка, которая вот-вот задавит пятерых рабочих. Вы стоите у стрелки и можете перевести её на другой путь, но там тоже находится рабочий. Один. Что вы выберете — не вмешаться и смотреть на смерть пятерых или перевести стрелку?

— Перевести стрелку, разумеется.

— Но тогда вы станете убийцей. А если не вмешиваетесь, то вроде как и не убийца.

— Но одна смерть лучше, чем пять, — возразил Кассиан.

— Рационально. — Я кивнула. — Так отвечает большинство. Хорошо. А допустим, вы стоите на мосту, вагонетка несётся на пятерых рабочих, и единственный шанс спасти их — столкнуть на рельсы толстого прохожего. Вы станете это делать?

— Нет, конечно!

— А в чём разница?

Мужчина осёкся, не зная, что ответить, а я хмыкнула.

— Это психологическое исследование показывает, что гуманоиды в большинстве своём рациональны, но испытывают эмоциональное отвращение к причинению вреда. Моральные решения, к сожалению, зависят не только от логики, но и от эмоций.

Неполную минуту Кассиан переваривал то, что я сказала, а затем тряхнул рогатой головой и зло сверкнул тёмно-серыми глазами.

— И какое отношение это имеет к тому, о чём я спросил? Вы заговариваете мне зубы.

— Прямое. Гуманоиды, которые обращаются в «Фокс Клиникс», действительно нуждаются в этих услугах. Я сама имею медицинское образование и никогда не позволяю эмоциям взять верх там, где дело касается разумной жизни.

— Да. — Мужчина зло усмехнулся. — Ну и какие же у вас отмазки, что вы сделали трансплантации этим трём клиентам?

— Первая история — это две сестры-сироты с окраины Федерации. Они жили в нищете, и у старшей началась почечная недостаточность. Легально собрать документы для пересадки у них не было ни сил, ни связей, ни денег. Я пересадила почку от одной другой. Обе остались живы, здоровы. А на деньги, которые сэкономили, они смогли оплатить учёбу младшей.

— Ясно.

По лицу цварга пробежала серая тень. Он помолчал и уточнил уже тише:

— А две другие?

— Одна — девушка с Миттарии. Ей пятнадцать, и срочно требовалась печень. Из-за того, что она ребёнок, а на этой планете иное законодательство по отношению к детям, миттары отказывались её оперировать. Очень боялись тюрьмы. Я взялась, потому что в ином случае пациентка просто не дожила бы до совершеннолетия. Последний случай — мужчина с Грун’Каара, это даже не Федерация, но он специально прилетел на Тур-Рин, так как здесь доступная и качественная медицина. Он рабочий с токсическим отравлением, печень оказалась разрушена, а легально его списали как «безнадежного». Я использовала экспериментальную технологию тканевого сращивания, это даже не совсем трансплантация, просто для официальной документации пока нет нужных терминов, пришлось оформить так.

— Ясно, — ещё глуше проговорил Кассиан и гулко сглотнул.

— Что бы я ни делала, господин инспектор, я всегда следую голосу разума, и моя совесть чиста перед пациентами. Мне кажется, это единственно правильный ориентир, когда дело касается чужих жизней.

***Кассиан Монфлёр

— Вы говорите, что следуете разуму. Но дело в том, что в моём мире разум и мораль — это не вещи, которые существуют отдельно. Мораль для нас — это логика выживания.

— И по этой логике гуманоиды — просто доноры органов, потому что их тела можно разобрать на «запчасти», да? — Она не повысила голос. Но я чувствовал, как под кожей ползёт стальной холод её взгляда. — Вы называете это моралью. А я — лицемерием. Потому что при всей вашей «высокой цели спасения жизней» ни один гуманоид не может сам выбрать, кому и когда отдавать часть себя. Его выбор вы подменяете чужой необходимостью, чужой выгодой, чужой статистикой выживаемости.

Я молчал.

Не потому, что не знал, что сказать — я мог бы выдать лекцию на два часа о морали, юридических прецедентах и культурной идентичности цивилизаций Федерации.

Я молчал, потому что в какой-то момент меня проняло. Глубже, чем я был к этому готов.

Я дал Эстери время успокоиться и заговорил только тогда, когда почувствовал на ментальном уровне, что уже можно. Мне захотелось создать доверительную атмосферу, попробовать понять её или, точнее, сделать вид, что понимаю. А далее — признаться, что Одри Морелли — моя сестра, и по всем законам психологии вызвать ответную искренность. Хотя бы так добиться правды о смерти Одри.

План был простой.

Но где-то свернул не туда.

Эстери говорила — чётко, уверенно, без надрыва. Как док, который не извиняется за вырезанную опухоль. И от этого было ещё хуже. От этой проклятой уверенности, от этой гладкой безэмоциональной правоты, от этой её… справедливости.

Она что, хочет, чтобы я признал, что согласен?

Цварг не может понять такого. Ни разумом, ни сердцем. Во-первых, у нас высочайшая регенерация и, как правило, нам не нужны чужие органы. Мы даже алкоголь перевариваем так быстро, как и не снилось ни одному гражданину Федерации. Во-вторых, на родине пересадка органов запрещена. Потому что там, где пересадка — там и кровь. Там заказные похищения гуманоидов прямо с улиц, исчезновения детей и взрослых, которых потом находят в мешках с пустыми грудными клетками. Там рабство и фермы доноров, где живых держат, как скот, убивая их по частям. Там чёрный рынок, где цена на сердце или печень выше, чем на золото, а каждый «пациент», спасённый чужим органом, оборачивается десятком убитых ради запасов. Трансплантационная хирургия рождает не медицину, а охоту. И чем выше спрос, тем больше убийств. Вот почему у нас это не медицина — а грязь, в которую мы не позволяем скатиться нашему миру.

И всё же я понимал.

Вот же бесхвостые швархи, понимал!

Когда она заговорила про сестёр с Миттарии, меня проняло. Я раньше о таком не задумывался.

Почему?

Потому что я вспомнил свою мать.

Да-да, мать. Её хрупкую красивую фигуру. Тонкие пальцы, запах орхидеи в волосах. Она умерла. Тогда мне сказали — от болезни. Только уже взрослым я нашёл в архиве документ, где значилось другое: осложнённая беременность, тяжёлая патология печени. Доки знали, что ей требовалась трансплантация ещё до беременности, но у нас она была запрещена. Они пытались тянуть время, поддерживать её медикаментами, но организм не справился.

Наша семья тогда сократилась до троих — меня, отца и Одри. Отец резко постарел, но наше с сестрой внимание и забота удерживали его в этом мире, несмотря на то что ему хотелось уйти вслед за мамой. Я чувствовал это. И вот полгода назад умерла Одри… Отец не выдержал и снял с себя обязанности сенатора. Слёг в больницу. Я же со смертью младшей сестры почувствовал такое опустошение, которое сложно передать словами.

Я откинул голову назад, чувствуя, как под рубашкой выступает холодный пот. Меня тошнило. Не от Эстери. От того, что я был зол на себя. Зол, что она говорит правильные вещи. Зол, что они идут вразрез с тем, что я всю жизнь считал непреложным.

«Это хорошая женщина, Кассиан, которая не имеет отношения к смерти твоей сестры. Может, тебе и не нравится то, что она делает, но она придерживается принципов в своей работе, и они адекватны. Завязывай уже. Одри не воскресить, Гектор прав: надо продолжать жить дальше. А то, что ты так преследуешь леди Фокс, — это, в конце концов, нездорóво».

И, чувствуя себя пьяным, я поднялся.

***

Эстери Фокс

Кассиан поднялся внезапно. Я подумала, что у него затекли ноги, но нет. Он одёрнул брюки, которые, даже перепачканные ржавчиной, смотрелись на нём великолепно, и, прищурившись, принялся осматривать потолок. Захотелось съязвить, но прежде чем я произнесла хоть что-то — он очень ловко ударил шипом по металлической пластине, и по ней прошла трещина. Ещё несколько ударов — и образовалась крупная П-образная прорезь. Дальше инспектор подпрыгнул, уцепился за край, отогнул… Над нами образовалась здоровенная дыра. Всё происходило на моих глазах. За каких-то пять или семь минут цварг организовал нам выход из лифта, и не вбок — где за дверями попадали балки, — а через потолок.

Потолок!

— У вас совесть есть?

— Пересаживали, оказалось, несовместимость по резус-фактору. Вы первая, вас подсадить или потом подтянуть сверху? — осведомился этот несносный мужчина.

Я потеряла дар речи от такой… наглости, разумеется. Почему мы всё это время просидели в лифте, если он мог нас вытащить отсюда?!

— Понятно, тогда я первый, — кивнул он ошеломлённой мне, а затем подтянулся, и… след его простыл.

И в тот момент, когда я хотела начать ругаться, что вообще-то он забыл вытащить меня, с потолка спустилась крепкая верёвочная лестница.

— Я тут осмотрелся, — донеслось из темноты. — Обычно на случай экстренной эвакуации в крупных зданиях принято держать лестницы. Вам повезло! Поднимайтесь, леди Фокс.

Ну а что я? В душе поднимался вой негодования, но вместо того чтобы препираться с инспектором, я мудро подхватила туфли и, подтянув юбку практически по ягодицы (плевать, что Монфлёр увидит мои ноги, и так уже перед ним не в самом приличном виде несколько часов провела…), принялась карабкаться наверх. Конец веревочной лестницы цварг предусмотрительно накинул на толстенный железный штырь, так что подняться вышло удобно и быстро. К тому моменту, как я принялась одёргивать узкую юбку, Монфлёр появился из полутьмы и сообщил:

— Нам туда. Задняя стена шахты номинальная, я уже её проломил. На втором этаже всё чисто, сейчас сделаем крюк вокруг упавшей части крыши и спустимся.

А ещё через пять минут мы вышли к главному входу. Я лишь диву давалась, как инспектор ловко лавирует и ориентируется в многочисленных коридорах. Сама я смотрела на карту здания, но в третьем часу ночи мозги отказывались соображать. Всё, на чём могла сосредоточиться, — выбраться бы отсюда побыстрее да дозвониться до Леи.

Прохладный ночной воздух наполнил лёгкие, я облегчённо вдохнула и помахала рукой дежурившим у флаера Глоту и Рону.

— Погодите, леди Фокс. — Меня потянули за запястье и развернули. — Вот, возьмите.

Инспектор Монфлёр протягивал пиджак.

— Зачем?.. — изумилась я.

— Пока вы выбирались сквозь мой импровизированный люк, ваша блуза за что-то зацепилась…

Я послушно глянула на своё отражение, повернувшись к глянцевой поверхности окна полубоком, и тихо охнула. Тонкая ткань на спине имела вертикальный разрез и держалась на честном слове. Как я так умудрилась порвать кофту и даже этого не заметила? В целом после сегодняшней «деловой встречи» понятно, что вся одежда отправится в помойку…

— А на вас будут смотреть мужчины. — Цварг мотнул головой, указывая на спешащих телохранителей. Себя Кассиан при этом мужчиной как будто не посчитал.

— А ничего, что я с вами наедине в таком виде несколько часов провела? — вырвалось само собой.

Но вместо ответа инспектор одним простым движением накинул свой пиджак на мои плечи как само собой разумеющееся.

«Теперь я должна ему два пиджака», — проскользнула в голове странная мысль. Когда ты долго живёшь одна, как-то отвыкаешь от галантных жестов.

— Спасибо за приятный вечер. До свидания. — Цварг улыбнулся — и хвост его простыл в глубокой ночи Тур-Рина.

— Бо-о-осс! Босс, вы живы!!! — Тяжело дыша и поблёскивая испариной на лбу, Глот остановился в нескольких шагах. — Мы услышали, как рухнула крыша, обыскали всё… Вас не нашли, не знали, что делать! Планировали утром звонить спасателям, если вы так и не найдётесь…

Его брат Рон подошёл несколькими секундами позже. Он бросил недобрый взгляд на удаляющуюся фигуру инспектора Монфлёра.

— Это была ловушка, да? — процедил он. — Надо мне было с вами пойти.

— Нет, это не ловушка, а дурацкое стечение обстоятельств. Связь не ловила. — Я устало покачала головой и кивнула в сторону флаера. — Подгоните поближе. Я босиком.

Подняла выше так и не надетые туфли. Честно говоря, сил надевать не было. Усталость навалилась внезапно, как тяжеленная гравиплатформа.

— А касательно инспектора Монфлёра, то он сам попался.

О том, что этот же цварг мог, как показала практика, вытащить нас из западни на несколько часов раньше, благоразумно сообщать не стала.

— Ясно, босс. Позвольте помочь…

Совсем скоро я уже сидела в тёплом салоне флаера и смотрела пропущенные звонки. К моему удивлению, от Леи не было больше ни одного, зато целых четыре от господина Немелана и одно сообщение, в котором он рассыпался в извинениях (на его захрано-тур-ринский манер) и сообщал, что попал в ДТП, а потому не сможет приехать на встречу.

Я написала гневный ответ, что его здание находится в отвратительном состоянии и я чуть не умерла под проломившейся крышей, которая снесла металлические балки не только на втором этаже, но и на первом. Затем подумала — и переписала текст на деловой тон, сухо перечислив исключительно факты о ремонте. Кровавая Тери — это та, кто не станет истерить по любому поводу. Она пугает всех вокруг прежде всего своей безэмоциональностью.

Затем вдохнула и выдохнула, успокаивая себя. Это был чертовски длинный и напряжённый день.

Когда я зашла в квартиру, то ждала чего угодно, но только не того, что дочь будет спокойно спать в своей кровати, обняв огромного плюшевого медведя, а на кухонном столе я обнаружу остатки пиццы. Значит, Лея всё-таки продавила Тиль на нездоровый ужин, а затем с чистой совестью улеглась спать. Я улыбнулась, погладила дочь по малиновым косичкам, крепко обняла и уснула прямо на её постели.

[1] АУЦ — Аппарат Управления Цваргом.

[2] Разводы на Цварге были долгое время запрещены. Первый громкий развод по обоюдному согласию произошёл в «Охоте на эмиссара» между Фабрисом Робером и Лейлой Вилантой. Первый развод по просьбе цваргини и вопреки желанию её мужа описан в книге «Генетика любви».

[3] Серебряный Дом — государственное здание, где проходят заседания сенаторов и располагается Аппарат Управления Цваргом.